Неточные совпадения
Сама по
себе Матрешка была самая обыкновенная, всегда грязная горничная,
с порядочно измятым глупым лицом и большими темными подглазницами под бойкими карими глазами; ветхое ситцевое платье всегда было ей не впору и сильно стесняло могучие юные формы.
— Отчего же он не остановился у Бахаревых? — соображала Заплатина, заключая свои кости в корсет. — Видно,
себе на уме… Все-таки сейчас поеду к Бахаревым. Нужно предупредить Марью Степановну… Вот и партия Nadine. Точно
с неба жених свалился! Этакое счастье этим богачам: своих денег не знают куда девать, а тут, как снег на голову, зять миллионер… Воображаю: у Ляховского дочь, у Половодова сестра, у Веревкиных дочь, у Бахаревых целых две… Вот извольте тут разделить между ними одного жениха!..
Idee fixe [Навязчивая идея (фр.)] Хионии Алексеевны была создать из своей гостиной великосветский салон, где бы молодежь училась хорошему тону и довершала свое образование на живых образцах, люди
с весом могли
себя показать, женщины — блеснуть своей красотой и нарядами, заезжие артисты и артистки — найти покровительство, местные таланты — хороший совет и поощрение и все молодые девушки — женихов, а все молодые люди — невест.
«Вот этой жениха не нужно будет искать: сама найдет, —
с улыбкой думала Хиония Алексеевна, провожая глазами убегавшую Верочку. — Небось не закиснет в девках, как эти принцессы, которые умеют только важничать… Еще считают
себя образованными девушками, а когда пришла пора выходить замуж, — так я же им и ищи жениха. Ох, уж эти мне принцессы!»
Старик было поднялся со своего кресла, но опять опустился в него
с подавленным стоном. Больная нога давала
себя чувствовать.
— Наде было пять лет, когда вы
с Костей уехали в Петербург, — заметила Марья Степановна, давая дочери место около
себя.
Привалов
с любопытством посмотрел на смущенную Верочку и почувствовал
себя необыкновенно хорошо, точно он вернулся домой из какого-то далекого путешествия.
— Какой это замечательно умный человек, Сергей Александрыч. Вы представить
себе не можете! Купцы его просто на руках носят… И какое остроумие! Недавно на обвинительную речь прокурора он ответил так: «Господа судьи и господа присяжные… Я могу сравнить речь господина прокурора
с тем, если б человек взял ложку, почерпнул щей и пронес ее, вместо рта, к уху». Понимаете: восторг и фурор!..
Привалов шел не один;
с ним рядом выступал Виктор Васильевич, пока еще не знавший, как ему держать
себя. Марья Степановна увела гостя в свою гостиную, куда Досифея подала на стеклянных старинных тарелочках несколько сортов варенья и в какой-то мудреной китайской посудине ломоть сотового меда.
Мимоходом Марья Степановна успела пожаловаться на Василия Назарыча, который заводит новшества: старшую дочь выдумал учить, новую мебель у
себя поставил, знается
с бритоусами и табашниками.
Эти фразы мягко ласкали слух, и Привалов
с глубоким наслаждением чувствовал на
себе теплоту домашнего очага, которого лишила его судьба.
Шестилетний мальчик не понимал, конечно, значения этих странных слов и смотрел на деда
с широко раскрытым ртом. Дело в том, что, несмотря на свои миллионы, Гуляев считал
себя глубоко несчастным человеком: у него не было сыновей, была только одна дочь Варвара, выданная за Привалова.
Эта примадонна женила на
себе опустившегося окончательно золотопромышленника, а сама на глазах мужа стала жить
с Сашкой.
Первый факт можно объяснить или тем, что Привалов навсегда покончил свою веселую жизнь
с Блянш и Сюзет и намеревается посвятить
себя мудрой экономии, или тем, что он хотел показать
себя для первого раза оригиналом, или же, наконец, тем, что он думал сделать
себе маленькое incognito.
— Ведь ты у меня гениальнейшая женщина!.. А!.. Этакого осетра в жильцы
себе заполучила… Да ведь пожить рядом
с ним,
с миллионером… Фу, черт возьми, какая, однако, выходит канальская штука!..
«А там женишок-то кому еще достанется, — думала про
себя Хиония Алексеевна, припоминая свои обещания Марье Степановне. — Уж очень Nadine ваша нос кверху задирает. Не велика в перьях птица: хороша дочка Аннушка, да хвалит только мать да бабушка! Конечно, Ляховский гордец и кощей, а если взять Зосю, — вот эта, по-моему, так действительно невеста: всем взяла… Да-с!.. Не чета гордячке Nadine…»
Хиония Алексеевна произносила этот монолог перед зеркалом, откуда на нее смотрело испитое, желтое лицо
с выражением хищной птицы, которой неожиданно попала в лапы лакомая добыча. Погрозив
себе пальцем, почтенная дама проговорила...
Он рассматривал потемневшее полотно и несколько раз тяжело вздохнул: никогда еще ему не было так жаль матери, как именно теперь, и никогда он так не желал ее видеть, как в настоящую минуту. На душе было так хорошо, в голове было столько мыслей, но
с кем поделиться ими, кому открыть душу! Привалов чувствовал всем существом своим, что его жизнь осветилась каким-то новым светом, что-то, что его мучило и давило еще так недавно, как-то отпало само
собой, и будущее было так ясно, так хорошо.
Хиония Алексеевна немного рано отпраздновала свою победу: ни Ляховский, ни Половодов не приехали к Привалову
с визитом и таким образом вполне сохранили за
собой высоту своего положения.
Эти разговоры
с дочерью оставляли в душе Василия Назарыча легкую тень неудовольствия, но он старался ее заглушить в
себе то шуткой, то усиленными занятиями. Сама Надежда Васильевна очень мало думала о Привалове, потому что ее голова была занята другим. Ей хотелось поскорее уехать в Шатровские заводы, к брату. Там она чувствовала
себя как-то необыкновенно легко. Надежде Васильевне особенно хотелось уехать именно теперь, чтобы избавиться от своего неловкого положения невесты.
Действительно, лицо Веревкина поражало
с первого раза: эти вытаращенные серые глаза, которые смотрели, как у амфибии, немигающим застывшим взглядом, эти толстые мясистые губы, выдававшиеся скулы, узкий лоб
с густыми, почти сросшимися бровями, наконец, этот совершенно особенный цвет кожи — медно-красный, отливавший жирным блеском, — все достаточно говорило за
себя.
Легонько пошатываясь и улыбаясь рассеянной улыбкой захмелевшего человека, Бахарев вышел из комнаты. До ушей Привалова донеслись только последние слова его разговора
с самим
собой: «А Привалова я полюбил… Ей-богу, полюбил! У него в лице есть такое… Ах, черт побери!..» Привалов и Веревкин остались одни. Привалов задумчиво курил сигару, Веревкин отпивал из стакана портер большими аппетитными глотками.
Ведь он выдал
себя с головой Веревкину, хотя тот и делал вид, что ничего не замечает «И черт же его потянул за язык…» — думал Привалов, сердито поглядывая в сторону храпевшего гостя.
— Если бы я отдал землю башкирам, тогда чем бы заплатил мастеровым, которые работали на заводах полтораста лет?.. Земля башкирская, а заводы созданы крепостным трудом. Чтобы не обидеть тех и других, я должен отлично поставить заводы и тогда постепенно расплачиваться
с своими историческими кредиторами. В какой форме устроится все это — я еще теперь не могу вам сказать, но только скажу одно, — именно, что ни одной копейки не возьму лично
себе…
Алла уже выработала в
себе тот светский такт, который начинается
с уменья вовремя выйти из комнаты и заканчивается такими сложными комбинациями, которых не распутать никакому мудрецу.
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки на дверях и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно и подобрано
с большим вкусом; каждая вещь была поставлена так, что рекомендовала сама
себя с самой лучшей стороны и еще служила в то же время необходимым фоном, объяснением и дополнением других вещей.
Агриппина Филипьевна посмотрела на своего любимца и потом перевела свой взгляд на Привалова
с тем выражением, которое говорило: «Вы уж извините, Сергей Александрыч, что Nicolas иногда позволяет
себе такие выражения…» В нескольких словах она дала заметить Привалову, что уже кое-что слышала о нем и что очень рада видеть его у
себя; потом сказала два слова о Петербурге,
с улыбкой сожаления отозвалась об Узле, который, по ее словам, был уже на пути к известности, не в пример другим уездным городам.
— Тонечка, голубчик, ты спасла меня, как Даниила, сидящего во рву львином! — закричал Веревкин, когда в дверях столовой показалась высокая полная женщина в летней соломенной шляпе и в травянистого цвета платье. — Представь
себе, Тонечка, твой благоверный сцепился
с Сергеем Александрычем, и теперь душат друг друга такой ученостью, что у меня чуть очи изо лба не повылезли…
Веревкин только вздохнул и припал своим красным лицом к тарелке. После ботвиньи Привалов чувствовал
себя совсем сытым, а в голове начинало что-то приятно кружиться. Но Половодов время от времени вопросительно посматривал на дверь и весь просиял, когда наконец показался лакей
с круглым блюдом, таинственно прикрытым салфеткой. Приняв блюдо, Половодов торжественно провозгласил, точно на блюде лежал новорожденный...
— Ах, секрет самый простой: не быть скучным, — весело отвечал Половодов. — Когда мы
с вами будем у Ляховского, Сергей Александрыч, — прибавил он, — я познакомлю вас
с Софьей Игнатьевной… Очень милая девушка! А так как она вдобавок еще очень умна, то наши дамы ненавидят ее и, кажется, только в этом и согласны между
собой.
Привалов еще раз почувствовал на
себе теплый взгляд Половодовой и
с особенным удовольствием пожал ее полную руку
с розовыми мягкими пальцами.
— Ну, ну, Досифеюшка, не сердись… Нам наплевать на старика
с седой бородой; он сам по
себе, мы сами по
себе.
— Уж не ври, пожалуйста, —
с улыбкой заметила старушка и посмотрела на Привалова прищуренными глазами; она хотела по выражению его лица угадать произведенное на него Антонидой Ивановной впечатление. «Врет», — решила она про
себя, когда Привалов улыбнулся.
— Да везде эти диссонансы, Сергей Александрыч, и вы, кажется, уже испытали на
себе их действие. Но у отца это прорывается минутами, а потом он сам раскаивается в своей горячности и только из гордости не хочет открыто сознаться в сделанной несправедливости. Взять хоть эту историю
с Костей. Вы знаете, из-за чего они разошлись?
Привалов пробормотал что-то в ответ, а сам
с удивлением рассматривал мизерную фигурку знаменитого узловского магната. Тот Ляховский, которого представлял
себе Привалов, куда-то исчез, а настоящий Ляховский превосходил все, что можно было ожидать, принимая во внимание все рассказы о необыкновенной скупости Ляховского и его странностях. Есть люди, один вид которых разбивает вдребезги заочно составленное о них мнение, — Ляховский принадлежал к этому разряду людей, и не в свою пользу.
— Вы приехали как нельзя более кстати, — продолжал Ляховский, мотая головой, как фарфоровый китаец. — Вы, конечно, уже слышали, какой переполох устроил этот мальчик, ваш брат… Да, да Я удивляюсь. Профессор Тидеман — такой прекрасный человек… Я имею о нем самые отличные рекомендации. Мы как раз кончили
с Альфонсом Богданычем кой-какие счеты и теперь можем приступить прямо к делу… Вот и Александр Павлыч здесь. Я, право, так рад, так рад вас видеть у
себя, Сергей Александрыч… Мы сейчас же и займемся!..
Ляховский кричал еще несколько минут, велел при
себе убрать новую метлу в завозню и вернулся в кабинет
с крупными каплями холодного пота на лбу.
Они вошли в столовую в то время, когда из других дверей ввалилась компания со двора. Ляховская
с улыбкой протянула свою маленькую руку Привалову и указала ему место за длинным столом около
себя.
Тятенька, обнаковенно, прибежал
с ливольвером и сейчас Виктора Васильича за ногу и,
с позволения сказать, как кошку, в номер к
себе утащил: «Кто таков человек есть?» А Виктор Васильич, не будь плох, отвечает: «Моисей».
— Я не буду говорить о
себе, а скажу только о вас. Игнатий Львович зарывается
с каждым днем все больше и больше. Я не скажу, чтобы его курсы пошатнулись от того дела, которое начинает Привалов; но представьте
себе: в одно прекрасное утро Игнатий Львович серьезно заболел, и вы… Он сам не может знать хорошенько собственные дела, и в случае серьезного замешательства все состояние может уплыть, как вода через прорванную плотину. Обыкновенная участь таких людей…
— Ежели вы, Игнатий Львович, очень сумлеваетесь насчет жалованья, — начинает Илья, переминаясь
с ноги на ногу, — так уж лучше совсем рассчитайте меня… Меня давно Панафидины сманивают к
себе… и пять рублей прибавки.
— О-о-о… — стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей… Да ведь столько денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А ты что? Ну, посмотри на
себя в зеркало: мужик, и больше ничего… Надел порты да пояс — и дело
с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
Всю дорогу Веревкин болтал, как школьник. Это веселое настроение подействовало заразительно и на Привалова. Только когда они проезжали мимо бахаревского дома, Привалову сделалось как-то немного совестно — совестно без всякой видимой причины. Он заранее чувствовал на
себе полный немого укора взгляд Марьи Степановны и мысленно сравнил Надю
с Антонидой Ивановной, хотя это и были несравнимые величины.
Привалов почувствовал
себя как-то жутко хорошо около Антониды Ивановны и
с особенным удовольствием испытывал на
себе теплоту ее пристального ленивого взгляда.
Ляховский до того неистовствовал на этот раз, что
с ним пришлось отваживаться. Дядюшка держал
себя невозмутимо и даже превзошел самого Альфонса Богданыча. Он ни разу не повысил тона и не замолчал, как это делал в критические минуты Альфонс Богданыч.
Раз, когда Привалов тихо разговаривал
с Верочкой в синей гостиной, издали послышались тяжелые шаги Василия Назарыча. Девушка смутилась и вся вспыхнула, не зная, что ей делать. Привалов тоже почувствовал
себя не особенно приятно, но всех выручила Марья Степановна, которая как раз вошла в гостиную
с другой стороны и встретила входившего Василия Назарыча. Старик, заметив Привалова, как-то немного растерялся, а потом
с улыбкой проговорил...
Старик остался в гостиной и долго разговаривал
с Приваловым о делах по опеке и его визитах к опекунам. По лицу старика Привалов заметил, что он недоволен чем-то, но сдерживает
себя и не высказывается. Вообще весь разговор носил сдержанный, натянутый характер, хотя Василий Назарыч и старался казаться веселым и приветливым по-прежнему.
Отворив двери, Надежда Васильевна увидела такую картину: Данила Семеныч стоял в углу, весь красный,
с крупными каплями пота на лбу, а Василий Назарыч, не помня
себя от ярости, бросался из угла в угол, как раненый зверь.
Данилушку он видел точно в тумане и теперь шел через столовую по мягкой тропинке
с каким-то тяжелым предчувствием: он боялся услышать знакомый шорох платья, боялся звуков дорогого голоса и вперед чувствовал на
себе пристальный и спокойный взгляд той, которая для него навсегда была потеряна.
Старуха зорко наблюдала эту встречу: Привалов побледнел и, видимо, смутился, а Надежда Васильевна держала
себя, как всегда. Это совсем сбило Марью Степановну
с толку: как будто между ними ничего не было и как будто было. Он-то смешался, а она как ни в чем не бывало… «Ох, не проведешь меня, Надежда Васильевна, — подумала старуха, поднимаясь неохотно
с места. — Наскрозь вас вижу
с отцом-то: все мудрить бы вам…»