Неточные совпадения
— Что же в этом дурного, mon ange? У всякой Маргариты должен быть свой Фауст. Это уж закон природы… Только я никого
не подыскивала, а жених сам
явился. Как с неба упал…
Маленький Привалов сильно побаивался Марьи Степановны, которая держала себя всегда строго, а за обедом
являлась совсем неприступной: никто
не смел слова сказать лишнего, и только когда бывал дома Василий Назарыч, эта слишком натянутая обеденная обстановка заметно смягчалась.
— Папа, пожалей меня, — говорила девушка, ласкаясь к отцу. — Находиться в положении вещи, которую всякий имеет право приходить осматривать и приторговывать… нет, папа, это поднимает такое нехорошее чувство в душе! Делается как-то обидно и вместе с тем гадко… Взять хоть сегодняшний визит Привалова: если бы я
не должна была
являться перед ним в качестве товара, которому только из вежливости
не смотрят в зубы, я отнеслась бы к нему гораздо лучше, чем теперь.
— Да начать хоть с Хины, папа. Ну, скажи, пожалуйста, какое ей дело до меня? А между тем она
является с своими двусмысленными улыбками к нам в дом, шепчет мне глупости, выворачивает глаза то на меня, то на Привалова. И положение Привалова было самое глупое, и мое тоже
не лучше.
— А вот сейчас… В нашем доме
является миллионер Привалов; я по необходимости знакомлюсь с ним и по мере этого знакомства открываю в нем самые удивительные таланты, качества и добродетели. Одним словом, я кончаю тем, что начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Приваловой!» Ведь тысячи девушек сделали бы на моем месте именно так…
— Нет, постой. Это еще только одна половина мысли. Представь себе, что никакого миллионера Привалова никогда
не существовало на свете, а существует миллионер Сидоров, который
является к нам в дом и в котором я открываю существо, обремененное всеми человеческими достоинствами, а потом начинаю думать: «А ведь
не дурно быть madame Сидоровой!» Отсюда можно вывести только такое заключение, что дело совсем
не в том, кто
явится к нам в дом, а в том, что я невеста и в качестве таковой должна кончить замужеством.
Этот старинный дом, эти уютные комнаты, эта старинная мебель, цветы, лица прислуги, самый воздух — все это было слишком дорого для него, и именно в этой раме Надежда Васильевна
являлась не просто как всякая другая девушка, а последним словом слишком длинной и слишком красноречивой истории, в которую было вплетено столько событий и столько дорогих имен.
Да и опекунов необходимо было видеть, чтобы
явиться к Косте
не с пустыми руками.
Никто бы, конечно,
не подумал, что такой поцелуй
являлся только одной нотой в той пьесе, которая разыгрывалась счастливыми супругами.
— Альфонс Богданыч, Альфонс Богданыч… вы надеваете мне петлю на шею и советуете успокоиться! Да… петлю, петлю! А Привалов здесь, в Узле, вы это хорошо знаете, —
не сегодня завтра он
явится и потребует отчета. Вы останетесь в стороне…
—
Не то что
явится, а уж
явился, Игнатий Львович, — громко проговорил Половодов. — Имею честь рекомендовать: Сергей Александрыч Привалов, Игнатий Львович Ляховский…
Привалов испытывал вдвойне неприятное и тяжелое чувство: раз — за тех людей, которые из кожи лезли, чтобы нагромоздить это ни к чему
не пригодное и жалкое по своему безвкусию подобие дворца, а затем его давила мысль, что именно он
является наследником этой ни к чему
не годной ветоши.
— Вам-то какое горе? Если я буду нищей, у вас
явится больше одной надеждой на успех… Но будемте говорить серьезно: мне надоели эти ваши «дела». Конечно,
не дурно быть богатым, но только
не рабом своего богатства…
Никто, кажется,
не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть
не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу;
не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства,
не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые,
не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч
не обладал счастливой способностью
являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
— Ну, что, как вы нашли Ляховского? — спрашивал Веревкин,
явившись к Привалову через несколько дней после его визита. —
Не правда ли, скотина во всех отношениях? Ха-ха! Воображаю, какого шута горохового он разыграл перед вами для первого раза…
Со стороны этот люд мог показаться тем сбродом, какой питается от крох, падающих со стола господ, но староверческие предания придавали этим людям совсем особенный тон: они
являлись чем-то вроде хозяев в бахаревском доме, и сама Марья Степановна перед каждым кануном отвешивала им земной поклон и покорным тоном говорила: «Отцы и братия, простите меня, многогрешную!» Надежде Васильевне
не нравилось это заказное смирение, которым прикрывались те же недостатки и пороки, как и у никониан, хотя по наружному виду от этих выдохшихся обрядов веяло патриархальной простотой нравов.
Положение богатой барышни дало почувствовать себя, и девушка готова была плакать от сознания, что она в отцовском доме
является красивой и дорогой безделушкой —
не больше.
— Совершенно верно. Только здесь форма
является средством, а центр тяжести перемещается с экономических интересов на нравственные силы. Притом здесь организация совсем
не играет такой роли, как при осуществлении экономических интересов. Чем объяснить, например, живучесть нашего раскола и сектантства? Формальная сторона здесь
является только побочным обстоятельством, а важны именно нравственные побуждения.
Главным двигателем здесь
являлось задетое самолюбие, потому что Половодов, как все мелкие эгоисты,
не переносил соперничества и лез из кожи, чтобы взять верх.
Слава его как миллионера еще
не успела остыть, и многие
явились на бал со специальной целью посмотреть на него.
Доктора убивала мысль, что болезнь Зоси обязана своим происхождением
не разбитому чувству любящей женской души, а
явилась вследствие болезненного самолюбия.
Антонида Ивановна каждый раз
являлась для него точно новой женщиной; она
не повторялась ни в своих ласках, ни в порывах страсти, ни в капризах.
— Я ничего
не требую от тебя… Понимаешь — ничего! — говорила она Привалову. — Любишь — хорошо, разлюбишь —
не буду плакать… Впрочем, часто у меня
является желание задушить тебя, чтобы ты
не доставался другой женщине. Иногда мне хочется, чтобы ты обманывал меня, даже бил… Мне мало твоих ласк и поцелуев, понимаешь? Ведь русскую бабу нужно бить, чтобы она была вполне счастлива!..
— Положим, в богатом семействе есть сын и дочь, — продолжала она дрогнувшим голосом. — Оба совершеннолетние… Сын встречается с такой девушкой, которая нравится ему и
не нравится родителям; дочь встречается с таким человеком, который нравится ей и которого ненавидят ее родители. У него
является ребенок… Как посмотрят на это отец и мать?
— Нет, слушай дальше… Предположим, что случилось то же с дочерью. Что теперь происходит?.. Сыну родители простят даже в том случае, если он
не женится на матери своего ребенка, а просто выбросит ей какое-нибудь обеспечение. Совсем другое дело дочь с ее ребенком… На нее обрушивается все: гнев семьи, презрение общества. То, что для сына
является только неприятностью, для дочери вечный позор… Разве это справедливо?
Положение Привалова оказалось безвыходным: из передней уже доносился разговор Половодова с лакеем. По тону его голоса и по растягиванию слов можно было заключить, что он
явился навеселе. Привалов стоял посредине комнаты,
не зная, что ему делать.
Обед был подан в номере, который заменял приемную и столовую. К обеду
явились пани Марина и Давид. Привалов смутился за свой деревенский костюм и пожалел, что согласился остаться обедать. Ляховская отнеслась к гостю с той бессодержательной светской любезностью, которая ничего
не говорит. Чтобы попасть в тон этой дамы, Привалову пришлось собрать весь запас своих знаний большого света. Эти трогательные усилия по возможности разделял доктор, и они вдвоем едва тащили на себе тяжесть светского ига.
— Мне кажется, что вы меня
не так поняли, Софья Игнатьевна, — заговорил Привалов. — Для осуществления моих планов нужен
не один человек,
не два, а сотни и тысячи людей. Я глубоко убежден в том, что эта тысяча
явится и сделает то, чего мы с вами
не успеем или
не сумеем.
— Право, папа, ты сегодня предлагаешь такие странные вопросы; доктор, конечно, хороший человек, я его всегда уважала, но в таком вопросе он
является все-таки чужим человеком… О таких вещах, папа, с посторонними как-то
не принято советоваться.
Разобраться в этом странном наборе фраз было крайне трудно, и Привалов чувствовал себя очень тяжело, если бы доктор
не облегчал эту трудную задачу своим участием. Какой это был замечательно хороший человек! С каким ангельским терпением выслушивал он влюбленный бред Привалова. Это был настоящий друг, который
являлся лучшим посредником во всех недоразумениях и маленьких размолвках.
Известие о женитьбе Привалова было принято в бахаревском доме с большой холодностью. Когда сам Привалов
явился с визитом к Марье Степановне, она
не вытерпела и проговорила...
Даже богатство, которое прилило широкой волной, как-то
не радовало старика Бахарева, и в его голове часто вставал вопрос: «Для кого и для чего это богатство?» Оно
явилось, точно насмешка над упавшими силами старика, напрасно искавшего вокруг себя опоры и поддержки.
Из приваловского дома Хина, конечно,
не ушла, а как ни в чем
не бывало
явилась в него на другой же день после своей размолвки с Приваловым. Хозяину ничего
не оставалось, как только по возможности избегать этой фурии, чтобы напрасно
не подвергать нареканиям и
не отдавать в жертву городским сплетням ни в чем
не повинные женские имена, а с другой —
не восстановлять против себя Зоси. Хиония Алексеевна в случае изгнания, конечно,
не остановилась бы ни перед чем.
Героями зимнего сезона в клубе
являлись действительно Иван Яковлич и Ломтев, которые резались изо дня в день
не на живот, а на смерть.
Даже злобы к этому целому Привалов
не находил в себе: оно
являлось только колоссальным фактом, который был прав сам по себе, в силу своего существования.
— Я вам объясню, Надежда Васильевна, почему доктор скрывал от вас мое появление здесь, — заговорил Привалов, опуская глаза. — Он боялся, что я могу
явиться к вам
не совсем в приличном виде… Доктор так добр, что хотел, хотя на время, скрыть мои недостатки от вас…
Таким образом Веревкин проник до гостиной Марьи Степановны, где частенько составлялись самые веселые преферансы, доставлявшие старушкам большое удовольствие. Он
являлся как-то случайно и всегда умел уезжать вовремя. Когда Веревкина
не было дня три, старушки начинали скучать и даже ссорились за картами.
Странно, что чистосердечная исповедь Привалова
не произвела на нее отталкивающего, дурного впечатления; напротив, Надежда Васильевна убедилась только в том, что Привалов
являлся жертвой своих, приваловских, миллионов, ради которых около него постоянно ютились самые подозрительные люди, вроде Ляховского, Половодова, Веревкина и т. д.
Не прошло недели деревенского житья, как Надежда Васильевна почувствовала уже, что времени у нее
не хватает для самой неотступной работы,
не говоря уже о том, что было бы желательно сделать. Приходилось, как говорится, разрываться на части, чтобы везде поспеть: проведать опасную родильницу, помочь нескольким больным бабам, присмотреть за выброшенными на улицу ребятишками… А там уже до десятка белоголовых мальчуганов и девчонок исправно
являлись к Надежде Васильевне каждое утро, чтобы «происходить грамоту».
Надежда Васильевна наконец согласилась с той тупой покорностью, какая
является у людей, потерявших последнюю надежду. Она
не плакала,
не жаловалась, но это немое горе серьезно беспокоило доктора.