Неточные совпадения
— Отчего же он не остановился у Бахаревых? — соображала Заплатина, заключая свои кости в корсет. — Видно, себе на уме… Все-таки сейчас поеду к Бахаревым. Нужно предупредить Марью Степановну… Вот и партия Nadine. Точно с неба жених свалился! Этакое счастье
этим богачам: своих денег не знают куда девать, а тут,
как снег на голову, зять миллионер… Воображаю: у Ляховского дочь, у Половодова сестра, у Веревкиных дочь, у Бахаревых целых две… Вот извольте тут разделить между ними одного жениха!..
Эта семья,
как истинное дитя своего века, служила выразителем его стремлений, достоинств и недостатков.
—
Эта Хиония Алексеевна ни больше ни меньше,
как трехэтажный паразит, — говорил частный поверенный Nicolas Веревкин. —
Это, видите ли, вот
какая штука: есть такой водяной жук! — черт его знает,
как он называется по-латыни, позабыл!.. В
этом жуке живет паразит-червяк, а в паразите какая-то глиста… Понимаете? Червяк жрет жука, а глиста жрет червяка… Так и наша Хиония Алексеевна жрет нас, а мы жрем всякого, кто попадет под руку!
— Ах, mon ange! — воскликнула Хиония Алексеевна, прикладываясь своими синими сухими губами к розовым щекам девушки. — Je suis charmee! [Я восхищена! (фр.)] Вы, Nadine, сегодня прелестны,
как роза!..
Как идет к вам
это полотняное платье… Вы походите на Маргариту в «Фаусте», когда она выходит в сад. Помните
эту сцену?
— Что же в
этом дурного, mon ange? У всякой Маргариты должен быть свой Фауст.
Это уж закон природы… Только я никого не подыскивала, а жених сам явился.
Как с неба упал…
—
Как же
это… Где же он остановился?
—
Как же
это так… скоро… вдруг, — говорила растерявшаяся Марья Степановна. — Верочка, беги скорее к отцу… скажи… Ах, чего
это я горожу!
— Да, да, позови ее, — согласилась Марья Степановна. —
Как же
это?.. У нас и к обеду ничего нет сегодня. Ах, господи! Вы сказали, что ночью приехал, я и думала, что он завтра к нам приедет… У Нади и платья нового, кажется, нет. Портнихе заказано, да и лежит там…
Как всегда в
этих случаях бывает, крючки ломались, пуговицы отрывались, завязки лопались; кажется, чего проще иголки с ниткой, а между тем за ней нужно было бежать к Досифее, которая производила в кухне настоящее столпотворение и ничего не хотела знать, кроме своих кастрюль и горшков.
Молодое бледное лицо с густыми черными бровями и небольшой козлиной бородкой было некрасиво, но оригинально; нос с вздутыми тонкими ноздрями и смело очерченные чувственные губы придавали
этому лицу капризный оттенок,
как у избалованного ребенка.
—
Это уж
как вам угодно будет, — обиженным голосом заявил Игорь, продолжая стоять в дверях.
— Да откуда
это ты… вы… Вот уж, поистине сказать,
как снег на голову. Ну, здравствуй!..
— Э, перестань, дружок,
это пустое.
Какие между нами счеты… Вот тебе спасибо, что ты приехал к нам, Пора, давно пора. Ну,
как там дела-то твои?
Когда Надежда Васильевна улыбалась, у нее на широком белом лбу всплывала над левой бровью такая же морщинка,
как у Василья Назарыча. Привалов заметил
эту улыбку, а также едва заметный жест левым плечом, — тоже отцовская привычка. Вообще было заметно сразу, что Надежда Васильевна ближе стояла к отцу, чем к матери. В ней до мельчайших подробностей отпечатлелись все те характерные особенности бахаревского типа, который старый Лука подводил под одно слово: «прерода».
Холостов
как ваш вотчим и опекун делает миллионный долг при помощи мошенничества, его судят за
это мошенничество и присуждают к лишению всех прав и ссылке в Сибирь, а когда он умирает, долг взваливают на вас, наследников.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за
этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон
какая история. Кто бы
этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
—
Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил, так привез материю… Нынче уж нет таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче ваши дамы сошьют платье, два раза наденут — и подавай новое. Материи другие пошли, и люди не такие,
как прежде.
Как все
это было давно и, вместе, точно случилось только вчера!..
«Ну, а
как там
эти штучки разные?..» — весело думал Виктор Васильич, уносясь в сферу столичных развеселых мест.
— Да, сошла, бедная, с ума… Вот ты и подумай теперь хоть о положении Привалова: он приехал в Узел — все равно
как в чужое место, еще хуже. А знаешь, что загубило всех
этих Приваловых? Бесхарактерность. Все они — или насквозь добрейшая душа, или насквозь зверь; ни в чем середины не знали.
Сергей Привалов помнил своего деда по матери
как сквозь сон.
Это был высокий, сгорбленный седой старик с необыкновенно живыми глазами. Он страстно любил внука и часто говорил ему...
Приваловы,
как и другие заводчики, открыто держали всяких беглых и беспаспортных бродяг, потому что
этот разношерстный гулящий люд составлял для них главную рабочую силу.
Мы уже сказали, что у Гуляева была всего одна дочь Варвара, которую он любил и не любил в одно и то же время, потому что
это была дочь, тогда
как упрямому старику нужен был сын.
Марья Степановна
как женщина окружила жизнь в
этом доме целым ореолом святых для нее воспоминаний.
— Не видать бы Привалову моей Варвары,
как своих ушей, только уж, видно, такое его счастье… Не для него
это дерево растилось, Вася, да, видно, от своей судьбы не уйдешь. Природа-то хороша приваловская… Да и заводов жаль, Вася: погинули бы ни за грош. Ну, да уж теперь нечего тужить: снявши голову, по волосам не плачут.
Последняя имела хоть некоторое основание подозревать, что ее выдадут за Бахарева, и свыклась с
этой мыслью, а дочь миллионера даже не видала ни разу своего жениха, равным образом
как и он ее.
Этот оригинальный брак был заключен из политических расчетов: раз, чтобы не допустить разорения Шатровских заводов, и, второе, чтобы соединить две такие фамилии,
как Приваловы и Гуляевы.
Богатая и вышла за богатого, — в
эту роковую формулу укладывались все незамысловатые требования и соображения того времени, точно так же,
как и нашего.
Это печальное время совпало
как раз с открытием богатейших золотоносных россыпей в глубине Саянских гор, что было уже делом Бахарева, который теперь вел дело в компании с Приваловым.
Этот магнат-золотопромышленник,
как какой-то французский король, готов был платить десятки тысяч за всякое новое удовольствие, которое могло бы хоть на время оживить притупленные нервы.
Какая жизнь происходила в
этом дворце в наше расчетливое, грошовое время, — трудно даже представить; можно сказать только, что русская натура развернулась здесь во всю свою ширь.
Александр Привалов, потерявший голову в
этой бесконечной оргии, совсем изменился и,
как говорили о нем, — задурил. Вконец притупившиеся нервы и расслабленные развратом чувства не могли уже возбуждаться вином и удовольствиями: нужны были человеческие страдания, стоны, вопли, человеческая кровь.
Это вопиющее дело началось еще при старом судопроизводстве, проходило через десятки административных инстанций и кончилось
как раз в тот момент, когда Сашка лежал на столе.
Принять странника или раскольничью начетчицу, утешить плачущего ребенка, помочь больному, поговорить со стариками и старухами — все
это умела сделать Верочка,
как никто другой.
Какую роль играют в
этом старик Бахарев и опекуны?
Еще более интереса представлял тот вопрос,
как отнесутся к
этому факту опекуны Привалова, если принять его
как вызов…
— Мне всего удивительнее во всем
этом деле кажется поведение Хионии Алексеевны, — несколько раз довольно многозначительно повторила Агриппина Филипьевна Веревкина, представительница узловского beau monde'a. [высшего света (фр.).] — Представьте: утром, в самый день приезда Привалова, она посылает ко мне свою горничную сказать, что приехал Привалов, а затем
как в воду канула… Не понимаю, решительно не понимаю!..
Хиония Алексеевна в
эти немногие дни не только не имела времени посетить свою приятельницу, но даже потеряла всякое представление о переменах дня и ночи. У нее был полон рот самых необходимых хлопот, потому что нужно было приготовить квартиру для Привалова в ее маленьком домике. Согласитесь, что
это была самая трудная и сложная задача,
какую только приходилось когда-нибудь решать Хионии Алексеевне. Но прежде мы должны сказать,
каким образом все
это случилось.
Всего труднее было решить вопрос, в
какой форме сделать предложение Привалову: сделать
это ей самой — неудобно; Виктор Николаевич решительно был неспособен к выполнению такой дипломатической миссии; оставалось одно: сделать предложение через посредство Бахаревых; но
каким образом?
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна,
как я предана вам, и если хлопочу, то не для своей пользы, а для Nadine.
Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
«Ох-хо-хо!
Как бы
эта Хина не сплавила нашего жениха в другие руки, — думала Марья Степановна, слушая медовые речи Заплатиной. — Придется ей, видно, браслетку подарить…»
— Ведь вы себе представить не можете, Марья Степановна,
какие гордецы все
эти Ляховские и Половодовы!.. Уж поверьте мне, что они теперь мечтают… да, именно мечтают, что вот приехал Привалов да прямо к ним в руки и попал…
Она готова была сделать все для Привалова, даже сделать не из корыстных видов,
как она поступала обыкновенно, а просто потому, что
это нужно было для Привалова,
это могло понравиться Привалову.
— Опять… — произносила Хиония Алексеевна таким тоном,
как будто каждый шаг Привалова по направлению к бахаревскому дому был для нее кровной обидой. — И чего он туда повадился? Ведь в
этой Nadine, право, даже интересного ничего нет… никакой женственности. Удивляюсь, где только у
этих мужчин глаза… Какой-нибудь синий чулок и… тьфу!..
— Мне тяжело ехать, собственно, не к Ляховскому, а в
этот старый дом, который построен дедом, Павлом Михайлычем. Вам, конечно, известна история тех безобразий,
какие творились в стенах
этого дома. Моя мать заплатила своей жизнью за удовольствие жить в нем…
Все
эти богатства достались моленной Марьи Степановны
как наследство после смерти матери Привалова из разоренной моленной в приваловском доме.
Голос Марьи Степановны раздавался в моленной с теми особенными интонациями,
как читают только раскольники: она читала немного в нос, растягивая слова и произносила «й»
как «и». Оглянувшись назад, Привалов заметил в левом углу, сейчас за старухами, знакомую высокую женскую фигуру в большом платке, с сложенными по-раскольничьи на груди руками.
Это была Надежда Васильевна.
Все
эти обломки старой роскоши были покрыты слоем пыли,
как в лавке старых вещей.
«Чему она так радуется?» — думал Привалов и в то же время чувствовал, что любит
эту добрую Павлу Ивановну, которую помнил
как сквозь сон.
Чай прошел самым веселым образом. Старинные пузатенькие чашки, сахарница в виде барашка с обломленным рогом, высокий надутый чайник саксонского фарфора, граненый низкий стакан с плоским дном — все дышало почтенной древностью и смотрело необыкновенно добродушно. Верочка болтала,
как птичка, дразнила кота и кончила тем, что подавилась сухарем.
Это маленькое происшествие немного встревожило Павлу Ивановну, и она проговорила, покачивая седой головой...