Неточные совпадения
Известие, принесенное Матрешкой, поразило Заплатину
как громом, и она даже выронила
из рук гребень, которым расчесывала свои волосы перед зеркалом.
Русые густые волосы на голове были тщательно подобраны под красивую сороку
из той же материи,
как и сарафан; передний край сороки был украшен широкой жемчужной повязкой.
— Вот он, — проговорил Лука, показывая глазами на молодого красивого лакея с английским пробором. — Ишь, челку-то расчесал! Только уж я сам доложу о вас, Сергей Александрыч… Да
какой вы
из себя-то молодец… а! Я живой ногой… Ах ты, владычица небесная!..
Верочка тут же толклась в одной юбке, не зная,
какому из своих платьев отдать предпочтение, пока не остановилась на розовом барежевом.
— Устрой, милостивый господи, все на пользу… — вслух думал старый верный слуга, поплевывая на суконку. — Уж, кажется, так бы хорошо, так бы хорошо… Вот думать, так не придумать!.. А
из себя-то
какой молодец… в прероду свою вышел. Отец-от вон
какое дерево был:
как, бывало, размахнется да ударит, так замертво и вынесут.
— Моей старухи? Ничего, молится… Нет, право,
какой ты
из себя-то молодец… а!
Старинная фаянсовая посуда с синими птицами и синими деревьями оставалась та же,
как и раньше; те же ложки и вилки
из массивного серебра с вензелями на ручках.
— Взять теперешних ваших опекунов: Ляховский — тот давно присосался, но поймать его ужасно трудно; Половодов еще только присматривается, нельзя ли сорвать свою долю. Когда я был опекуном, я
из кожи лез, чтобы, по крайней мере, привести все в ясность; из-за этого и с Ляховским рассорился, и опеку оставил, а на мое место вдруг назначают Половодова. Если бы я знал… Мне хотелось припугнуть Ляховского, а тут вышла вон
какая история. Кто бы этого мог ожидать? Погорячился, все дело испортил.
Бахарев воспользовался случаем выслать Привалова
из кабинета, чтобы скрыть овладевшее им волнение; об отдыхе, конечно, не могло быть и речи, и он безмолвно лежал все время с открытыми глазами. Появление Привалова обрадовало честного старика и вместе с тем вызвало всю желчь,
какая давно накопилась у него на сердце.
Этот оригинальный брак был заключен
из политических расчетов: раз, чтобы не допустить разорения Шатровских заводов, и, второе, чтобы соединить две такие фамилии,
как Приваловы и Гуляевы.
Какой-то дикий разгул овладел всеми: на целые десятки верст дорога устилается красным сукном, чтобы только проехать по ней пьяной компании на бешеных тройках; лошадей не только поят, но даже моют шампанским; бесчисленные гости располагаются
как у себя дома, и их угощают целым гаремом
из крепостных красавиц.
Так
как из всего имущества, которое осталось после Александра Привалова, Шатровские заводы оставались неразделенными за малолетством наследников, Бахарев в интересах Сергея Привалова вступил в число опекунов, назначенных от правительства.
Она готова была сделать все для Привалова, даже сделать не
из корыстных видов,
как она поступала обыкновенно, а просто потому, что это нужно было для Привалова, это могло понравиться Привалову.
Со стороны даже было противно смотреть,
как она нарочно старалась держаться в стороне от Привалова, чтобы разыграть
из себя театральную ingenue, а сама то ботинок покажет Привалову из-под платья, то глазами примется работать,
как последняя горничная.
Все эти богатства достались моленной Марьи Степановны
как наследство после смерти матери Привалова
из разоренной моленной в приваловском доме.
Когда-то зеленая крыша давно проржавела, во многих местах листы совсем отстали, и из-под них,
как ребра, выглядывали деревянные стропила; лепные карнизы и капители коринфских колонн давно обвалились, штукатурка отстала, резные балясины на балконе давно выпали,
как гнилые зубы, стекол в рамах второго этажа и в мезонине не было, и амбразуры окон глядели,
как выколотые глаза.
Перед диваном
из красного дерева, с выцветшей бархатной обивкой, стояла конторка палисандрового дерева; над диваном висела картина с купающимися нимфами; комод, оклеенный карельской березой, точно навалился на простенок между окнами; разбитое трюмо стояло в углу на простой некрашеной сосновой табуретке; богатый туалет с отломленной ножкой,
как преступник, был притянут к стене запыленными шнурками.
— Посмотрите, Сергей Александрыч,
какого я вам зверя привез! — громко кричал Виктор Васильич
из передней.
— Черт возьми…
из самых недр пансиона вынырнул… то есть был извлечен оттуда… А там славная штучка у Хины запрятана… Глаза — масло с икрой… а кулаки у этого неземного создания!.. Я только хотел заняться географией, а она меня
как хватит кулаком…
В заключение Привалов заметил, что ни в
каком случае не рассчитывает на доходы с заводов, а будет
из этих доходов уплачивать долг и понемногу, постепенно поднимать производительность заводов.
Они спорили, горячились, даже выходили
из себя, но всегда мирились на одной мысли, что все мужчины положительнейшие дураки, которые,
как все неизлечимо поврежденные, были глубоко убеждены в своем уме.
Но и этот, несомненно, очень ловкий modus vivendi [образ жизни (фр.).] мог иметь свой естественный и скорый конец, если бы Агриппина Филипьевна, с одной стороны, не выдала своей старшей дочери за директора узловско-моховского банка Половодова, а с другой — если бы ее первенец
как раз к этому времени не сделался одним
из лучших адвокатов в Узле.
— Оскар? О, это безнадежно глупый человек и больше ничего, — отвечала Агриппина Филипьевна. — Представьте себе только: человек
из Петербурга тащится на Урал, и зачем?..
Как бы вы думали? Приехал удить рыбу. Ну, скажите ради бога, это ли не идиотство?
Кабинет Веревкина был обставлен,
как всякий адвокатский кабинет: мебель во вкусе трактирной роскоши, голые красавицы на стенах, медвежья шкура у письменного стола, пикантные статуэтки
из терракоты на столе и т. д.
Иван Яковлич великодушно отказался и от водки и от трехрублевого билета и удалился
из кабинета такими же неслышными шагами,
как вошел; Веревкин выпил рюмку водки и добродушно проговорил...
Иван Яковлич ничего не отвечал на это нравоучение и небрежно сунул деньги в боковой карман вместе с шелковым носовым платком. Через десять минут эти почтенные люди вернулись в гостиную
как ни в чем не бывало. Алла подала Лепешкину стакан квасу прямо
из рук, причем один рукав сбился и открыл белую,
как слоновая кость, руку по самый локоть с розовыми ямочками, хитрый старик только прищурил свои узкие, заплывшие глаза и проговорил, принимая стакан...
Ход на террасу был через столовую, отделанную под старый темный дуб, с изразцовой печью, расписным, пестрым,
как хромотроп, потолком, с несколькими резными поставцами
из такого же темного дуба.
Привалов с удовольствием сделал несколько глотков
из своей кружки — квас был великолепен; пахучая струя княженики так и ударила его в нос, а на языке остался приятный вяжущий вкус,
как от хорошего шампанского.
—
Как хотите, Сергей Александрыч. Впрочем, мы успеем вдоволь натолковаться об опеке у Ляховского. Ну-с,
как вы нашли Василья Назарыча? Очень умный старик. Я его глубоко уважаю, хотя тогда по этой опеке у нас вышло маленькое недоразумение, и он, кажется, считает меня причиной своего удаления
из числа опекунов. Надеюсь, что, когда вы хорошенько познакомитесь с ходом дела, вы разубедите упрямого старика. Мне самому это сделать было неловко… Знаете, как-то неудобно навязываться с своими объяснениями.
Старик рассыпался мелким смешком и весело потер руки; этот смех и особенно пристальный взгляд дядюшки показались Половодову немного подозрительными. О
какой рыбке он говорит, — черт его разберет. А дядюшка продолжал улыбаться и несколько раз доставал
из кармана золотую табакерку; табак он нюхал очень аккуратно,
как старички екатерининских времен.
—
Из любопытства, Александр Павлыч,
из любопытства. Таким образом, дворянская опека всегда будет в наших руках, и она нам пригодится… Дальше. Теперь для вас самое главное неудобство заключается в том, что вас, опекунов, двое, и
из этого никогда ничего не выйдет. Стоит отыскаться Титу Привалову, который
как совершеннолетний имеет право выбирать себе опекуна сам, и тогда положение ваше и Ляховского сильно пошатнется: вы потеряете все разом…
Какой-нибудь экран перед камином, этажерка для книг, — о, сколько можно сделать при помощи денег
из таких ничтожных пустяков!
— А ведь я чего не надумалась здесь про тебя, — продолжала Марья Степановна, усаживая гостя на низенький диванчик
из карельской березы, — и болен-то ты, и на нас-то на всех рассердился, и бог знает
какие пустяки в голову лезут. А потом и не стерпела: дай пошлю Витю, ну, и послала, может, помешала тебе?
Появление Хины среди такого мертвого вечера было целым событием, и Верочка по-детски заглядывала ей прямо в рот, откуда,
как сухой горох
из прорванного мешка, неудержимо сыпались самые удивительные новости.
Для своих лет доктор сохранился очень хорошо, и только лицо было совершенно матовое,
как у всех очень нервных людей; маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей пытливо и задумчиво.
Когда они поднялись на вторую площадку лестницы, Половодов повернул к двери, которая вела в кабинет хозяина. Из-за этой двери и неслись крики,
как теперь явственно слышал Привалов.
— Извините, я оставлю вас на одну минуту, — проговорил он и сейчас же исчез
из кабинета; в полуотворенную дверь донеслось только,
как он быстро скатился вниз по лестнице и обругал по дороге дремавшего Пальку.
— Она и теперь в конюшне стоит, — флегматически отвечал Илья, трогая одной рукой то место, где у других людей бывает шея, а у него из-под ворота ситцевой рубашки выползала широкая жирная складка кожи,
как у бегемота. — Мне на што ее, вашу метлу.
Привалова она расспрашивала
как старого знакомого, который только что вернулся
из путешествия.
О странностях Ляховского, о его страшной скупости ходили тысячи всевозможных рассказов, и нужно сознаться, что большею частью они были справедливы. Только,
как часто бывает в таких случаях, люди из-за этой скупости и странностей не желают видеть того, что их создало. Наживать для того, чтобы еще наживать, — сделалось той скорлупой, которая с каждым годом все толще и толще нарастала на нем и медленно хоронила под своей оболочкой живого человека.
Правда, для всех было ясно,
как день, что
из Зоси вырабатывалась прозаическая натура, недоступная увлечениям.
— Благодаря нашему воспитанию, доктор, у Зоси железные проволоки вместо нервов, — не без самодовольства говорил Ляховский. — Она скорее походит на жокея, чем на светскую барышню… Для нее же лучше. Женщина такой же человек,
как и мужчина, а тепличное воспитание делало
из женщин нервных кукол. Не правда ли, доктор?
Под смех, вызванный этим маленьким эпизодом, Половодов успел выбраться
из комнаты, и Привалов остался с глазу на глаз с Антонидой Ивановной, потому что Веревкин уплелся в кабинет — «додернуть»,
как он выразился.
Мало-помалу Привалов вошел в тот мир, в
каком жила Верочка, и он часто думал о ней: «
Какая она славная…» Надежда Васильевна редко показывалась в последнее время, и если выходила, то смотрела усталою и скучающею. Прежних разговоров не поднималось, и Привалов уносил с собой
из бахаревского дома тяжелое, неприятное раздумье.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время разговор шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли попасть в прежний хороший и доверчивый тон,
как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал
из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
Едва он успел сообразить всю невыгодность своей позиции,
как из-за шпалеры темно-зеленых пихт показалась стройная фигура Надежды Васильевны; она шла рядом с Лоскутовым.
Привалов хотел выйти
из своей засады, но почему-то остался на месте и только почувствовал,
как встрепенулось у него в груди сердце.
Привалов очутился в некоторой засаде,
из которой ему просто неловко было выйти. «Сядем» — резнуло его по уху своим слишком дружеским тоном,
каким говорят только с самыми близкими людьми.
Старик тревожным взглядом посмотрел на дочь и потер свое больное колено. В это время
из залы донесся хриплый смех Данилы Семеныча, и побледневший
как полотно Бахарев проговорил...
Отворив двери, Надежда Васильевна увидела такую картину: Данила Семеныч стоял в углу, весь красный, с крупными каплями пота на лбу, а Василий Назарыч, не помня себя от ярости, бросался
из угла в угол,
как раненый зверь.