Неточные совпадения
—
Да что с
тобой, Верочка?
—
Да ведь
ты хорошо знаешь,
что я никогда не приглашаю Хины; я в дела мамы не вмешиваюсь.
—
Да, сошла, бедная, с ума… Вот
ты и подумай теперь хоть о положении Привалова: он приехал в Узел — все равно как в чужое место, еще хуже. А знаешь,
что загубило всех этих Приваловых? Бесхарактерность. Все они — или насквозь добрейшая душа, или насквозь зверь; ни в
чем середины не знали.
— Знаю,
что тяжело
тебе к ним идти, — пожалела Марья Степановна, —
да что уж будешь делать. Вот и отец то же говорит.
— Надя, мать — старинного покроя женщина, и над ней смеяться грешно. Я
тебя ни в
чем не стесняю и выдавать силой замуж не буду, только мать все-таки дело говорит: прежде отцы
да матери устраивали детей, а нынче нужно самим о своей голове заботиться. Я только могу
тебе советовать как твой друг. Где у нас женихи-то в Узле? Два инженера повертятся
да какой-нибудь иркутский купец, а Привалов совсем другое дело…
— Ах
ты, господи!
Да кто же
ты, перестарок,
что ли, какой?
А вот поедешь к Ляховскому, так там
тебе покажут такую барышню,
что отдай все,
да мало, прибавь — недостанет…
— Эк
тебя взяло с твоим остроумием… — ворчал Бахарев. — Э,
да чего мне тут с вами киснуть, я к Хине лучше пойду…
— Знаю, вперед знаю ответ: «Нужно подумать… не осмотрелся хорошенько…» Так ведь? Этакие нынче осторожные люди пошли; не то
что мы: либо сена клок, либо вилы в бок!
Да ведь ничего, живы и с голоду не умерли. Так-то, Сергей Александрыч… А я вот
что скажу: прожил
ты в Узле три недели и еще проживешь десять лет — нового ничего не увидишь Одна канитель: день
да ночь — и сутки прочь, а вновь ничего. Ведь
ты совсем в Узле останешься?
—
Что же,
ты, значит, хочешь возвратить землю башкирам?
Да ведь они ее все равно продали бы другому, если бы пращур-то не взял…
Ты об этом подумал? А теперь только отдай им землю, так завтра же ее не будет… Нет, Сергей Александрыч,
ты этого никогда не сделаешь…
— Знаю,
что острижете, — грубо проговорил Лепешкин, вынимая толстый бумажник. — Ведь у
тебя голова-то, Иван Яковлич, золотая, прямо сказать, кабы не дыра в ней… Не стоял бы
ты на коленях перед мужиком, ежели бы этих своих глупостев с женским полом не выкидывал.
Да… Вот
тебе деньги, и чтобы завтра они у меня на столе лежали. Вот
тебе мой сказ, а векселей твоих даром не надо, — все равно на подтопку уйдут.
— Ну, вот и отлично! — обрадовался молодой человек, оглядывая Привалова со всех сторон. — Значит, едем? Только для
чего ты во фрак-то вытянулся, братец… Испугаешь еще добрых людей, пожалуй. Ну,
да все равно, едем.
Ну,
да я на
тебя не сержусь, а приехал специально за
тобой потому,
что послала мамка.
— Знаю,
что тяжело, голубчик.
Тебе тяжело, а мне вдвое, потому
что приехал
ты на родную сторону, а
тебя и приголубить некому. Вот нету матери-то, так и приласкать некому… Бранить
да началить всегда мастера найдутся, а вот кто пожалеет-то?
—
Да,
да… Сегодня метла, завтра метла, послезавтра метла. Господи!
да вы с меня последнюю рубашку снимете.
Что ты думаешь: у меня золотые горы для вас… а?.. Горы?.. С каким
ты мешком давеча шел по двору?
— Хорошо, я сам знаю,
что не с водой,
да овес-то, овес-то куда
ты нес… а?.. Ведь овес денег стоит, а
ты его воруешь… а?..
— О-о-о… — стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей…
Да ведь столько денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял
ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А
ты что? Ну, посмотри на себя в зеркало: мужик, и больше ничего… Надел порты
да пояс — и дело с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
— А
ты возьми глаза-то в зубы,
да и посмотри, — хрипло отозвался Данила Семеныч, грузно вваливаясь в переднюю. —
Что, не узнал, старый хрен? Девичья память-то у
тебя под старость стала… Ну,
чего вытаращил на меня шары-то? Выходит,
что я самый и есть.
— Раньше писал, а теперь не о
чем…
Да письмо долго, а я живой ногой долетел. Нет ли у
тебя пропустить чего-нибудь? Горло пересохло…
— Я думаю,
что ты сегодня сходишь к Сергею Александрычу, — сказала Хиония Алексеевна совершенно равнодушным тоном, как будто речь шла о деле, давно решенном. — Это наконец невежливо, жилец живет у нас чуть не полгода, а
ты и глаз к нему не кажешь. Это не принято. Все я
да я: не идти же мне самой в комнаты холостого молодого человека!..
— Слышала стороной,
что скудаешься здоровьем-то. Твоя-то Хина как-то забегала к нам и отлепортовала… Тоже вот Данилушка пошел было к
тебе в гости,
да не солоно хлебавши воротился. Больно строгого камардина, говорит, держишь… Приступу нет.
— Неправда…
Ты не вернешься! — возражала Половодова. — Я это вперед знала… Впрочем,
ты знаешь — я
тебя ничем не желаю стеснить… Делай так, как лучше
тебе, а обо мне, пожалуйста, не заботься.
Да и
что такое я для
тебя, если разобрать…
—
Да к
чему ты это говоришь-то? — как-то застонал Василий Назарыч, и, взглянув на мертвенную бледность, разлившуюся по лицу дочери, он понял или, вернее, почувствовал всем своим существом страшную истину.
— Ничего не понимаю…
Да и
ты сам не знаешь,
что болтаешь спьяна!
— Ох, напрасно, напрасно… — хрипел Данилушка, повертывая головой. — Старики ндравные,
чего говорить, характерные, а только они
тебя любят пуще родного детища… Верно
тебе говорю!.. Может, слез об
тебе было сколько пролито. А Василий-то Назарыч так и по ночам о
тебе все вздыхает…
Да. Напрасно, Сереженька,
ты их обегаешь! Ей-богу… Ведь я
тебя во каким махоньким на руках носил, еще при покойнике дедушке. Тоже и
ты их любишь всех, Бахаревых-то, а вот тоже у
тебя какой-то сумнительный характер.
— Были и знакомые… Как не быть! Животики надорвали, хохочут над Данилушкой… Ох-хо-хо! Горе душам нашим… Вот как, матушка
ты наша, Катерина Ивановна!.. Не гляди на нас,
что мы старые
да седые: молодому супротив нас еще не уколоть… Ей-богу!.. Только вот Ивана Яковлича не было, а то бы еще чище штуку сыграли.
— Ведь Надежда-то Васильевна была у меня, — рассказывала Павла Ивановна, вытирая слезы. — Как же, не забыла старухи… Как тогда услыхала о моей-то Кате, так сейчас ко мне пришла. Из себя-то постарше выглядит, а такая красивая девушка… ну, по-вашему, дама. Я еще полюбовалась ею и даже сказала, а она как покраснеет вся. Об отце-то тоскует, говорит… Спрашивает, как и
что у них в дому… Ну, я все и рассказала. Про
тебя тоже спрашивала, как живешь,
да я ничего не сказала: сама не знаю.
— Нет, ничего мне не нужно, голубчик…
Да и какая необходимость у старухи: богу на свечку — и только. Спасибо на добром слове
да на том,
что не забыл меня. А
ты сам-то попомни лучше мое-то слово…
— Ну, твое счастье… Прежде старики сами выбирали женихов детям
да невест, а нынче пошло уж другое.
Тебе лучше знать,
что тебе нравится; только не ошибись…
— Скажу
тебе прямо, Надя… Прости старика за откровенность и за то,
что он суется не в свои дела.
Да ведь ты-то моя, кому же и позаботиться о дочери, как не отцу?..
Ты вот растишь теперь свою дочь и пойми,
чего бы
ты ни сделала, чтобы видеть ее счастливой.
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.