Неточные совпадения
— Жаль, што поп-то Мирон уехал, — жалел Арефа, присаживаясь
на скамеечку у ворот подворья перевести дух. — Довез бы он нас по пути.
— Мертв был, а теперь ожил, — шептал старик и качал своею седою головой, когда Охоня рассказывала ему, как все случилось. —
На счастливого все, Охоня. Вот поп-то Мирон обрадуется, когда увидит Арефу… Малое дело не дождался он: повременить бы всего два дни. Ну, да тридцать верст [В старину версты считались в тысячу сажен. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] до монастыря — не дальняя дорога. В двои сутки обернетесь домой.
— Безвинно я томился в узилище, Полуехт Степаныч, — взмолился Арефа, стоя
на коленях. — Крестьяне бунтовали и хотели игумна убить, а я не причинен… Служил я в своей слободе у
попа Мирона и больше ничего не знаю. Весь тут, Полуехт Степаныч, дома нисколько не осталось.
— Ничего у нас нет, батя, — соглашалась Охоня. —
Поп Мирон вон не боится… А
на него грозились, потому как он с собой деньги возит.
— Попа-то Мирона не скоро возьмешь, — смеялся Арефа. — Он сам кого бы не освежевал. Вон какой он проворнящий
поп… Как-то по зиме он вез
на своей кобыле бревно из монастырского лесу, ну, кобыла и завязла в снегу, а
поп Мирон вместе с бревном ее выволок. Этакого-то зверя не скоро возьмешь. Да и Герасим с ним тоже охулки
на руку не положит, даром што иноческий чин хочет принять. Два медведя, одним словом.
Лошадь Арефа отправил к
попу Мирону с Охоней, да заказал сказать, что она приехала одна, а он остался в Усторожье. Не ровен час, развяжет
поп Мирон язык не ко времени. Оставшись с женой, Арефа рассказал, как освободила его Охоня, как призывал его к себе воевода Полуект Степаныч и как велел, нимало не медля, уезжать
на Баламутские заводы к Гарусову.
Обыкновенно Полуект Степаныч завертывал к
попу Мирону, а потом уже пешком шел в монастырь, но
на этот раз колымага остановилась прямо у монастырских ворот. Воеводша так рассчитала, чтобы попасть прямо к обедне. В старой зимней церкви как раз шла служба. Народу набралось-таки порядочно.
—
Поп, молчи!.. Тебе говорю, молчи! Я свою вину получше тебя знаю, а ты кто таков есть сам-то?.. Попомни-ка, как говяжьею костью попадью свою уходил, когда еще белым
попом был? Думаешь, не знаем? Все знаем… Теперь монахов бьешь нещадно, крестьянишек своих монастырских изволочил
на работе, а я за тебя расхлебывай кашу…
Воевода вскочил
на ноги и наступал
на игумена все ближе. Теперь он видел в нем простого черного
попа. Игумен понял его настроение, надел мантию и клобук и проговорил...
— Уж не взыщи
на нашей худобе, матушка Дарья Никитишна! — плакался
поп Мирон. — Чем тебя только и принимать будем: по-крестьянски живем…
Тут уже начались бабьи шепоты, а Мирониха выгнала своего
попа из избы и даже дверь затворила
на крюк. Все рассказала попадья, что только знала сама, а воеводша слушала и качала головой.
На поповский двор действительно прибежала сама дьячиха и так завыла и запричитала, что все из избы повыскакивали, а
поп Мирон впереди всех.
— Матушка-воеводша, заступись! — вопила дьячиха. —
На тебя вся надёжа… Извел нас игумен вконец и всю монастырскую братию измором сморил, да белых
попов шелепами наказывал у себя
на конюшне. Лютует не по сану… А какая я мужняя жена без мово-то дьячка?.. Измаялась вся
на работе, а тут еще Охоню в затвор игумен посадил…
Братию вывел из затруднения келарь Пафнутий, который вечером вернулся от всенощной из Дивьей обители. Старик пришел в одном подряснике и без клобука. Случалось это с ним, когда он в Служней слободе у
попа Мирона «ослабевал» дня
на три, а теперь келарь был чист, как стеклышко. Обступила его монашеская братия и немало дивилась случившейся оказии.
Это предположение подтвердилось, когда
на другой день утром сестры узнали, как пропал из монастыря воевода Полуект Степаныч и как ночью слепец Брехун принес монашеское одеяние черного
попа Пафнутия.
Затем он проговорил молитву
на исход души и благословил усопшего узника, в мире раба божьего Трофима, а потом громко наизусть принялся читать заупокойный канон о единоумершем. Службу церковную он знал наизусть, потому что по-печатному разбирал с грехом пополам, за что много претерпел и от своего
попа Мирона, и от покойного игумена Поликарпа.
Не выносил игумен Моисей встречных слов и зело распалился
на старуху: даже ногами затопал. Пуще всех напугалась воеводша: она забилась в угол и даже закрыла глаза. Впрямь последние времена наступили, когда игумен с игуменьей ссориться стали… В другой комнате сидел черный
поп Пафнутий и тоже набрался страху. Вот-вот игумен размахнется честным игуменским посохом — скор он
на руку — а старухе много ли надо? Да и прозорливица Досифея недаром выкликает беду — быть беде.
По станицам гарнизоны сами сдаются самозванцу, а
попы даже с крестом встречают и
на ектеньях поминают царя Петра Федорыча.
— Плохая надежда
на Служнюю слободу, отец келарь, — говорил он. — Смущает мужиков Белоус, а
поп Мирон древоголов вельми…
Больным местом готовившейся осады была Дивья обитель, вернее сказать — сидевшая в затворе княжиха, в иночестве Фоина. Сам игумен Моисей не посмел ее тронуть, а без нее и сестры не пойдут. Мать Досифея наотрез отказалась: от своей смерти, слышь, никуда не уйдешь, а господь и не это терпел от разбойников. О томившейся в затворе Охоне знал один черный
поп Пафнутий, а сестры не знали, потому что привезена она была тайно и сдана
на поруки самой Досифее. Инок Гермоген тоже ничего не подозревал.
Между слобожанами и атаманом велись какие-то переговоры, а потом
на деревянной церкви в Служней слободе раздался трезвон, и показался церковный ход с
попом Мироном во главе.
Конечно, Белоус знал это испытанное средство, но приберегал его до последнего момента. Он придумал с Терешкой другую штуку: пустить
попа Мирона с крестным ходом под монастырь, — по иконам Гермоген не посмеет палить, ну, тогда и брать монастырь. Задумано, сделано… Но Гермоген повернул
на другое. Крестного хода он не тронул, а пустил картечь
на Служнюю слободу и поджег несколько домов. Народ бросил крестный ход и пустился спасать свою худобу. Остался один
поп Мирон да дьячок Арефа.
— Вот ужо придет к нам подмога из Усторожья, так уж тогда мы с тобой поговорим, оглашенный, — отвечали со стены монахи. — Не от ума ты,
поп, задурил… Никакого батюшки Петра Федорыча нету, а есть только воры и изменщики. И тебе, Арефа, достанется
на орехи за твое воровство.
Инок Гермоген с радостью встретил подмогу, как и вся монашеская братия. Всех удивило только одно: когда инок Гермоген пошел в церковь, то
на паперти увидел дьячка Арефу, который сидел, закрыв лицо руками, и горько плакал. Как он попал в монастырь и когда — никто и ничего не мог сказать. А маэор Мамеев уже хозяйничал в Служней слободе и первым делом связал
попа Мирона.