Неточные совпадения
Из всех
этих шахт работала одна Спасо-Колчеданская, над которой дымилась громадная кирпичная труба.
— Известно, золота в Кедровской даче неочерпаемо, а только ты опять зря болтаешь: кедровское золото мудреное — кругом болота, вода долит, а внизу камень. Надо еще взять кедровское-то золото. Не об
этом речь. А дело такое, что в Кедровскую дачу кинутся промышленники
из города и с Балчуговских промыслов народ будут сбивать. Теперь у нас весь народ как в чашке каша, а тогда и расползутся… Их только помани. Народ отпетый.
Все разом загалдели. Особенно волновались бабы, успевшие высчитать, что на три артели придется получить
из конторы меньше двух рублей, —
это на двадцать-то душ!.. По гривеннику не заработали.
Из кабака Кишкин отправился к Петру Васильичу, который сегодня случился дома.
Это был испитой мужик, кривой на один глаз. На сходках он был первый крикун. На Фотьянке у него был лучший дом, единственный новый дом и даже с новыми воротами. Он принял гостя честь честью и все поглядывал на него своим уцелевшим оком. Когда Кишкин объяснил, что ему было нужно, Петр Васильевич сразу смекнул, в чем дело.
— Ну, что он? Поди,
из лица весь выступил? А? Ведь ему
это без смерти смерть. Как другая цепная собака: ни во двор, ни со двора не пущает. Не поглянулось ему? А?.. Еще сродни мне приходится по мамыньке — ну, да мне-то
это все едино.
Это уж мамынькино дело: она с ним дружит. Ха-ха!.. Ах, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, — впервой, когда россыпь открыл, а теперь — словечком своим озолотил.
Это был настоящий mésalliance [Неравный брак (фр.).], навсегда выкинувший непокорную дочь
из родной семьи.
Дело в том, что любимая дочь Федосья бежала
из дому, как
это сделала в свое время Татьяна, — с той разницей, что Татьяна венчалась, а Федосья ушла в раскольничью семью сводом.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня
это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
В
этот момент выскочила
из задней избы Наташа и ухватила отца за руку, да так и повисла.
— И не маленькое дельце, Родивон Потапыч, только пусть любезная наша теща Устинья Марковна как быдто выдет
из избы. Женскому полу
это не следствует и понимать…
Зыков сделал знак глазами, и любезная теща уплелась
из избы, благословляя на
этот раз заблудящего и отпетого зятя.
— Вот то-то и горе, что седой, а дурит… Надо
из него вышибить
эту самую дурь. Прикажи отправить его на конюшню…
Зыков опять повалился в ноги, а Карачунский не мог удержаться и звонко расхохотался. Что же
это такое? «Парнишке» шестьдесят лет, и вдруг его драть… На хохот
из кабинета показались горный инженер Оников, бесцветный молодой человек в форменной тужурке, и тощий носатый лесничий Штамм.
— Было бы
из чего набавлять, Степан Романыч, — строго заметил Зыков. — Им сколько угодно дай — все возьмут… Я только одному дивлюсь, что
это вышнее начальство смотрит?.. Департаменты-то на что налажены? Все дача была казенная и вдруг будет вольная. Какой же
это порядок?.. Изроют старатели всю Кедровскую дачу, как свиньи, растащат все золото, а потом и бросят все… Казенного добра жаль.
Да ежели бы старое-то горное начальство поднялось
из земли да посмотрело на нынешние порядки, — господи, да что же
это такое делается?
Карачунский осмотрел
эту кучку и понял, что старик не хочет выдать новой находки. Какой-то неизвестный старатель
из Фотьянки отыскал в Ульяновском кряже хорошую жилу.
Но дело в том, что
этот штат все увеличивался, потому что каждый год приезжали
из Петербурга новые служащие, которым нужно было создавать место и изобретать занятия.
Отец Акакий уже знал, в чем дело, и опять не знал, что посоветовать. Конечно, воротить Феню можно, но к чему
это поведет: сегодня воротили, а завтра она убежит. Не лучше ли пока ее оставить и подействовать на мужа: может, он перейдет из-за жены в православие.
У Лучка была особенная смелость, которой недоставало Родиону Потапычу, — живо все сообразит и
из собственной кожи вылезет, когда
это нужно.
Родион Потапыч числился в
это время на каторге и не раз был свидетелем, как Марфа Тимофеевна возвращалась по утрам
из смотрительской квартиры вся в слезах.
Эти ли девичьи слезы, девичья ли краса, только начал он крепко задумываться… Заметил
эту перемену даже Антон Лазарич и не раз спрашивал...
—
Это ты правильно, Дарья… Только помирай скорее, а то время напрасно идет. Совсем
из годов выйду, покедова подохнешь…
К
этой компании потом присоединился Клейменый Мина, старик
из балчуговских каторжан, которых уцелело не больше десятка.
Кроме всего
этого, к кабаку Ермошки каждый день подъезжали таинственные кошевки
из города.
Из такой кошевки вылезал какой-нибудь пробойный городской мещанин или мелкотравчатый купеческий брат и для отвода глаз сначала шел в магазин, а уж потом, будто случайно, заводил разговор с сидевшими у кабака старателями.
Это время его благосостояния совпало с его женитьбой на Татьяне, которую он вывел
из богатого зыковского дома.
Он все больше и больше наваливал работы на безответную девку, а когда она не исполняла ее, хлестал ремнем или таскал за волосы. Окся не жаловалась, не плакала, и
это окончательно выводило Тараса
из себя.
— Ты с нее одежу-то ихнюю сыми первым делом… Нож мне
это вострый. А ежели нагонят
из Тайболы да будут приставать, так ты мне дай знать на шахты или на плотину: я их живой рукой поверну.
Феня внимательно слушала неторопливую баушкину речь и проникалась прошлым страшным горем, какое баушка принесла
из далекой Расеи сюда, на каторгу. С детства она слышала все
эти рассказы, но сейчас баушка Лукерья гнула свое, стороной обвиняя Феню в измене православию. Последнее испугало Феню, особенно когда баушка Лукерья сказала...
— Ну,
этого у меня заведенья не полагается, баушка, — успокоил он. — У меня один закон для всех: кто
из рабочих только нос покажет с краденым золотом — шабаш. Чтобы и духу его не было… У меня строго, баушка.
Из-за
этого происходили постоянные стычки, перекоры, высмехи и бесконечная ругань.
— Ишь, подслушивает, — заметил кто-то
из рабочих. — Дура, а на
это смысел тоже имеет…
— Ну,
это он врет! — сказал Кишкин. — Он, значит,
из пяти верст вышел, а
это не по закону… Мы ему еще утрем нос. Ну, рассказывай дальше-то…
Особенно заманчивой являлась Рублиха,
из которой старатели дудками добыли около полпуда золота, —
это и была та самая жила, которую Карачунский пробовал на фабрике сам.
Сестры расстались благодаря
этому разговору довольно холодно. У Фени все-таки возникло какое-то недоверие к баушке Лукерье, и она стала замечать за ней многое, чего раньше не замечала, точно совсем другая стала баушка. И даже
из лица похудела.
А баушка Лукерья все откладывала серебро и бумажки и смотрела на господ такими жадными глазами, точно хотела их съесть. Раз, когда к избе подкатил дорожный экипаж главного управляющего и
из него вышел сам Карачунский, старуха ужасно переполошилась, куда ей поместить
этого самого главного барина. Карачунский был вызван свидетелем в качестве эксперта по делу Кишкина. Обе комнаты передней избы были набиты народом, и Карачунский не знал, где ему сесть.
Она подробно рассказала, как баушка Лукерья выманила ее
из Тайболы и увезла сюда, как приезжал несколько раз Акинфий Назарыч и как она сама истомилась в
этой неволе.
Из-за
этих денег чуть не вышел целый скандал. Приходил звать к следователю Петр Васильич и видел, как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел на Феню.
Но стоило выпить Никитушке один стаканчик водки, как он делался совершенно другим человеком — пел песни, плясал, рассказывал все подробности своего заплечного мастерства и вообще разыгрывал кабацкого дурачка. Все знали
эту слабость Никитушки и по праздникам делали
из нее род спорта.
Это была совершенно оригинальная теория залегания золотоносных жил, но нужно было чему-нибудь верить, а у Мыльникова, как и у других старателей, была своя собственная геология и терминология промыслового дела. Наконец в одно прекрасное утро терпение Мыльникова лопнуло. Он вылез
из дудки, бросил оземь мокрую шапку и рукавицы и проговорил...
Тяжело достался Оксе
этот проклятый день… А когда она вылезла
из дудки, на ней нитки не было сухой. Наверху ее сразу охватило таким холодом, что зуб на зуб не попадал.
—
Это от Кривушка отшиблась жила-то, — объяснял Мыльников, отчаянно жестикулируя. — Он сам сказывал: «Так, — грит, — самоваром золото-то и ушло вглыбь…» Ну, конпания свою Рублиху наладила, а самовар-то вон куда отшатился.
Из глаз ушло золото-то у Родиона Потапыча…
Мыльников для пущей важности везде ездил вместе с палачом Никитушкой, который состоял при нем в качестве адъютанта.
Это производило еще бо́льшую сенсацию, так как маршрут состоял всего
из двух пунктов: от кабака Фролки доехать до кабака Ермошки и обратно. Впрочем, нужно отдать справедливость Мыльникову: он с первыми деньгами заехал домой и выдал жене целых три рубля.
Это были первые деньги, которые получила в свои руки несчастная Татьяна во все время замужества, так что она даже заплакала.
Что возмущало Карачунского, так
это то, что все
эти женщины
из общества повторяли одна другую до тошноты — и радость, и горе, и восторги, и слезы, и хитрость носили печать шаблонности.
— Ведь
это не любовь, а старость… бессильная, подлая старость, которая цепенеющими руками хватается за чужую молодость!.. Неужели я, Карачунский, повторю других выживших
из ума стариков?
Феня, например, не любила ездить с Агафоном, потому что стеснялась перед своим братом-мужиком своей сомнительной роли полубарыни, затем она любила ходить в конюшню и кормить
из рук вот
этих вяток и даже заплетала им гривы.
Из ста пудов кварца иногда «падало» до фунта, а
это в переводе означало больше ста рублей. Значит, день работы обеспечивал целую неделю гулянки. В одну
из таких получек Мыльников явился в свою избушку, выдал жене положенные три рубля и заявил, что хочет строиться.
Это было нечто грандиозное: столбы резные, наверху шатровая крыша, скоба луженая, а на крыше вырезанный
из жести петух, который повертывался на ветру.
Марья терпеливо выслушала ворчанье и попреки старухи, а сама думала только одно: как
это баушка не поймет, что если молодые девки выскакивают замуж без хлопот, так ей надо самой позаботиться о своей голове. Не на кого больше-то надеяться… Голова у Марьи так и кружилась, даже дух захватывало. Не
из важных женихов машинист Семеныч, а все-таки мужчина… Хорошо баушке Лукерье теперь бобы-то разводить, когда свой век изжила… Тятенька Родион Потапыч такой же: только про себя и знают.
В
этот момент Кишкин слабо вскрикнул, точно его что придавило, и выпустил ковш
из рук. Все оглянулись на него.
— Ведь скромница была, как жила у отца, — рассказывала старуха, — а тут девка
из ума вон. Присунулся
этот машинист Семеныч, голь перекатная, а она к нему… Стыд девичий позабыла, никого не боится, только и ждет проклятущего машиниста. Замуж, говорит, выйду за него… Ох, согрешила я с
этими девками!..
Марья заметила, что в задних воротах мелькнула какая-то тень, —
это был Матюшка, как она убедилась потом, поглядев из-за косяка.