Неточные совпадения
Оглянувшись, Брагин с сожалением посмотрел «за реку»,
то есть по
ту сторону пруда, где тянулась Старая Кедровская улица.
Взаимное раздражение мешало
сторонам понимать друг друга, и каждый думал только о
том, что он прав. «Старик-то Колобов, Самойло-то Микеич, вон какой голова, — рассуждала про себя Татьяна Власьевна.
— Так, так… Конечно, бывают случаи, Татьяна Власьевна, — мягко соглашался о. Крискент, расправляя свою бородку веером. — Человек предполагает — Бог располагает. Это уж не от нас, а свыше. Мы с своей
стороны должны претерпевать и претерпевать… Как сказал апостол: «Претерпевый до конца,
той спасен будет…» Именно!
— Мы этих на племя оставили, — шутили старики Колобовы и Савины, — а
то ростим-ростим девок, глядишь, всех и расхватали в разные
стороны… Этак, пожалуй, всю нашу белоглинскую природу переведут до конца!
Особенно хорош бывал Гордей Евстратыч по праздникам, когда являлся в свою единоверческую церковь, степенно клал установленный «начал» с подрушником в руках, потом раскланивался на обе
стороны, выдерживал всю длинную службу по ниточке и часто поправлял дьячков, когда
те что-нибудь хотели пропустить или просто забалтывались.
В их же доме проживала старая родственница с мужней
стороны, девица Марфа Петровна; эта особа давно потеряла всякую надежду на личное счастье, поэтому занималась исключительно чужими делами и в этом достигла замечательного искусства, так что попасть на ее острый язычок считалось в Белоглинском заводе большим несчастием вроде
того, если бы кого продернули в газетах.
Собственно,
стороны не давали отчета в своих чувствах, а пока довольствовались
тем, что им было хорошо вместе.
Ослепление
сторон дошло до
того, что они, зная много лет Марфу Петровну как завзятую сплетницу, сделали ее теперь своей поверенной.
Тянулись бесконечные мучительные часы, дни, недели, месяцы, а Маркушка все обдумывал одно и
то же, не имея сил сдвинуться в которую-нибудь
сторону.
Маркушка чувствовал обновляющуюся природу, как чувствовал и
то, что сам он не может принять участия в этом обновлении, и каждую минуту готов был отлететь в
сторону, отвалившись мертвым куском от общей живой массы, совершившей установленный круговорот.
— Пошто же не рука, Гордей Евстратыч? Люди хорошие, обстоятельные, и семья — один сын на руках. Да и
то сказать, какие женихи по нашим местам; а отдать девку на чужую-то
сторону жаль будет. Не ошибиться бы, Гордей Евстратыч. Я давно уже об этом думала…
— Вот, вот, Татьяна Власьевна… Вместо
того чтобы прийти к вам или вас к себе позвать да все и обсудить заодно, они все
стороной ладят обойти, да еще невесток-то ваших расстраивают. А вы
то подумайте, разве наши-то ребята бросовые какие? Ежели бы и в самом деле грех какой вышел, ну по глупости там или по малодушию, так Агнее-то Герасимовне с Матреной Ильиничной не кричать бы на весь Белоглинский завод, а покрыть бы слухи да с вами бы беду и поправить.
После долгого раздумья и самого тщательного исследования вопроса со всех его
сторон и со всех точек зрения Головинский пришел к
тому заключению, что теперь можно нанести последний решительный удар, чтобы «добыть старуху», как выражался про себя делец.
— Чтой-то, милушка, уж этакой-то человек. Уж кому же после этого верить! — говорила старуха. — Вон отец Крискент, его дело
сторона, а он прямо говорит: «Господь вам, Татьяна Власьевна, послал Владимира Петровича, именно за вашу простоту…» И Матрена Ильинична с Агнеей Герасимовной
то же самое в голос говорят…
Понятное дело, что подобный разговор не мог ни к чему привести, и
стороны расстались самым естественным образом,
то есть Головинский, при содействии Егора и кучера, вытолкал бушевавшего Гордея Евстратыча из своей квартиры в шею.
С другой
стороны, ведь про всех банкротов болтают всегда одно и
то же,
то есть о спрятанных деньгах, — значит, на такую болтовню и внимания обращать не стоит, благо никто не знал о
том, как покойный милушка передавал ей деньги.
Косяков уже шагал по двору. Ночь была светлая, и Косяков боязливо оглядывался в
сторону дома, точно боялся какой засады. Вот и знакомый старый ларь. Сняв осторожно замок и накладку, Косяков еще раз оглянулся кругом и по пояс опустился в глубокий ларь, где долго шарил руками в овсе, прежде чем ущупал заветный узелок. Достав узелок из ларя, Косяков вернулся с ним в Зотушкин флигелек, проверил там деньги и передал Зотушке
ту самую жилку, которую когда-то привез Михалко из Полдневской от Маркушки.
Испуганный и как во сне, Клим побежал, выскочил за ворота, прислушался; было уже темно и очень тихо, но звука шагов не слыхать. Клим побежал в
сторону той улицы, где жил Макаров, и скоро в сумраке, под липами у церковной ограды, увидал Макарова, — он стоял, держась одной рукой за деревянную балясину ограды, а другая рука его была поднята в уровень головы, и, хотя Клим не видел в ней револьвера, но, поняв, что Макаров сейчас выстрелит, крикнул:
Неточные совпадения
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их ли уж
сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же
стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой
стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С
той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в
сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о
том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.