На другой день после второго спектакля, рано утром, доктор получил записку от Майзеля с приглашением
явиться к нему в дом; в post scriptum’e [Приписке (лат.).] стояла знаменательная фраза: «по очень важному делу». Бедный Яша Кормилицын думал сказаться больным или убежать куда-нибудь, но, как нарочно, не было под руками даже ни одного труднобольного. Скрепя сердце и натянув залежавшийся фрачишко, доктор отправился к Майзелю. Заговорщики были в сборе, кроме Тетюева.
Неточные совпадения
Явившись к Прозоровой, она сама объяснила ей все и устроила окончательный разрыв между супругами.
Но Раиса Павловна грубо и почти цинически отталкивала от себя эти доверчиво тянувшиеся
к ней детские руки: она ненавидела эту девочку, которая для нее
являлась всегда живым укором.
Его душа слишком крепко срослась с этими колесами, валами, эксцентриками и шестернями, которые совершали работу нашего железного века; из-за них он не замечал живых людей, вернее, эти живые люди
являлись в его глазах только печальной необходимостью, без которой,
к сожалению, самые лучшие машины не могут обойтись.
Его гений не знал меры и границ: в Америке на всемирной выставке он защищал интересы русской промышленности, в последнюю испанскую войну ездил
к Дон-Карлосу с какими-то дипломатическими представлениями, в Англии «поднимал русский рубль», в Черногории
являлся борцом за славянское дело, в Китае защищал русские интересы и т. д.
— Помилуйте, господа, я-то тут при чем! — удивлялся Тетюев. — Я, конечно, сочувствую вам и готов помочь вам всеми силами, потому что настоящий цезаризм касается и меня как представителя земства. Я должен внести свою лепту в общее дело, но ведь вы
являетесь в качестве заводских служащих, как же я
к вам пристану?
— Я могу представить проект от лица земства — это другое дело, — продолжал Тетюев. — Но в таком случае мне лучше
явиться на аудиенцию
к Евгению Константинычу одному.
Вечером этого же дня генерал послал за Родионом Антонычем, который и
явился в генеральский флигель с замирающим сердцем. Генерал принял его сухо, даже строго. Наружность Родиона Антоныча произвела на него отталкивающее впечатление, хотя он старался подавить в себе это невольное чувство, желая отнестись
к секретарю Горемыкина вполне беспристрастно.
Как попал Прозоров в кабинет набоба и вдобавок попал в такое время дня, когда
к Евгению Константинычу имели доступ только самые близкие люди или люди по особенно важным делам, — все это
являлось загадкой.
На этого верного слугу было возложено довольно щекотливое поручение: конвоировать до Заозерного завода «галок» Раисы Павловны, потому что они среди остального дамского общества, без своей патронессы,
являлись пятым колесом, несмотря на всесильное покровительство Прейна; другим не менее важным поручением было встретить и устроить Прозоровых, потому что m-me Дымцевич, царившая в Заозерном на правах управительши, питала
к Луше вместе с другими дамами органическое отвращение.
Что так старательно развивалось и подготовлялось Раисой Павловной в течение нескольких лет, Прейном было кончено разом: одним ударом Луша потеряла чувство действительности и жила в каком-то сказочном мире,
к которому обыденные понятия и мерки были совершенно неприложимы, а прошлое
являлось каким-то жалким, нищенским отребьем, которое Луша сменяла на новое, роскошное платье.
После своего неудачного свидания с «добрым гением» набоб чувствовал себя очень скверно. Он никому не говорил ни слова, но каждую минуту боялся, что вот-вот эта сумасшедшая разболтает всем о своем подвиге, и тогда все пропало. Показаться смешным для набоба было величайшим наказанием. Вот в это тяжелое время генерал и принялся расчищать почву для Тетюева,
явившись к набобу с своим объемистым докладом.
Прежде чем
явиться к набобу, Тетюев получил подробные инструкции от самой Нины Леонтьевны, которая вперед поздравляла его с полным успехом.
Глупов закипал. Не видя несколько дней сряду градоначальника, граждане волновались и, нимало не стесняясь, обвиняли помощника градоначальника и старшего квартального в растрате казенного имущества. По городу безнаказанно бродили юродивые и блаженные и предсказывали народу всякие бедствия. Какой-то Мишка Возгрявый уверял, что он имел ночью сонное видение, в котором
явился к нему муж грозен и облаком пресветлым одеян.
Ему казалось, что и важничал Федор Федорович уже чересчур, что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не
являлись к нему с поздравленьем в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится ни добрый, ни злой человек.
В этой тревоге он прожил несколько дней, чувствуя, что тупеет, подчиняется меланхолии и — боится встречи с Мариной. Она не
являлась к нему и не звала его, — сам он идти к ней не решался. Он плохо спал, утратил аппетит и непрерывно прислушивался к замедленному течению вязких воспоминаний, к бессвязной смене однообразных мыслей и чувств.
Правда ли это, нет ли — знали только они сами. Но правда то, что он ежедневно
являлся к ней, или к обеду, или вечером, и там кончал свой день. К этому все привыкли и дальнейших догадок на этот счет никаких не делали.
Неточные совпадения
Лука стоял, помалчивал, // Боялся, не наклали бы // Товарищи в бока. // Оно быть так и сталося, // Да
к счастию крестьянина // Дорога позагнулася — // Лицо попово строгое //
Явилось на бугре…
— По времени Шалашников // Удумал штуку новую, // Приходит
к нам приказ: // «
Явиться!» Не
явились мы, // Притихли, не шелохнемся // В болотине своей. // Была засу́ха сильная, // Наехала полиция,
Ободренный успехом первого закона, Беневоленский начал деятельно приготовляться
к изданию второго. Плоды оказались скорые, и на улицах города тем же таинственным путем
явился новый и уже более пространный закон, который гласил тако:
Он уж подумывал, не лучше ли ему самому воспользоваться деньгами,
явившись к толстомясой немке с повинною, как вдруг неожиданное обстоятельство дало делу совершенно новый оборот.
Но смысл закона был ясен, и откупщик на другой же день
явился к градоначальнику.