Неточные совпадения
Но красивые формы и линии заплыли жиром, кожа пожелтела, глаза выцвели и поблекли; всеразрушающая рука времени беспощадно коснулась всего, оставив под этой разрушавшейся оболочкой женщину, которая,
как разорившийся богач, на каждом шагу должна была испытывать коварство и черную неблагодарность
самых лучших своих друзей.
Как женщина, Раиса Павловна относилась ко всему, что происходило вокруг нее и с ней
самой, с большой страстностью, и в ее глазах вся путаница творящихся в заводском мире событий окрашивалась слишком ярко.
Нужно сказать вам, что
сам по себе Блинов, пожалуй, и не так страшен,
как может показаться, но он находится под влиянием одной особы, которая, кажется, предубеждена против вас и особенно против Сахарова.
Его оплывшее лицо, блестевшее жирным загаром, теперь сморщилось в унылую улыбку,
как у доктора, у которого только что умер
самый надежный пациент.
— О, помню, помню, царица Раиса! Дайте ручку поцеловать… Да, да… Когда-то, давно-давно, Виталий Прозоров не только декламировал вам чужие стихи, но и
сам парил для вас. Ха-ха… Получается даже каламбур: парил и парил. Так-с… Вся жизнь состоит из таких каламбуров! Тогда, помните эту весеннюю лунную ночь… мы катались по озеру вдвоем…
Как теперь вижу все: пахло сиренями, где-то заливался соловей! вы были молоды, полны сил, и судеб повинуясь закону…
— Да, но я только отрицательным образом несправедлив к моей дочери, тогда
как вы своим влиянием прививаете
самое положительное зло.
Блинов — профессор университета, стяжал себе известное имя, яко политико-эконом и светлая финансовая голова, затем,
как я уже сказал вам, хороший человек во всех отношениях — и вдруг этот
самый генерал Блинов, со всей своей ученостью, честностью и превосходительством, сидит под башмаком какого-то урода.
Я еще понимаю такую ошибку, потому что когда-то
сам имел несчастье увлечься такой женщиной,
как вы.
— Настоящая змея! — с улыбкой проговорила Раиса Павловна, вставая с кушетки. — Я
сама устрою тебе все… Сиди смирно и не верти головой.
Какие у тебя славные волосы, Луша! — любовалась она, перебирая в руках тяжелые пряди еще не просохших волос. — Настоящий шелк… У затылка не нужно плести косу очень туго, а то будет болеть голова. Вот так будет лучше…
Он
сам не слыхал об этом, но дошел до такого заключения путем чисто логических выкладок и,
как мы видим, не ошибся.
От закуски Прозоров не отказался, тем более что Тетюев любил
сам хорошо закусить и выпить, с темп специально барскими приемами,
какие усваиваются на официальных обедах и парадных завтраках.
Разговоры Раисы Павловны привели Лушу в
самое возбужденное состояние, и она ушла из господского дома в каком-то тумане, унося в душе жгучую жажду иной жизни, о
какой могла только мечтать.
Стихи и
самая непринужденная французская болтовня настолько сблизили молодых людей, что белокурая Раечка первая открыла чувства,
какие питала к Прозорову, и не остановилась перед их реальным осуществлением даже тогда, когда узнала, что Прозоров не свободный человек.
Это были
самые странные отношения,
какие только можно себе представить: Раиса Павловна ненавидела Прозорова и всюду тащила его за собой, заставляя опускаться все ниже и ниже.
Неудачный декламатор очутился в положении
самого тяжелого рабства, которое он не в силах был разорвать и которое он всюду таскал за собой,
как каторжник таскает прикованное к ноге ядро.
Девочка, пока была маленькой, мирилась с своим мужским костюмом, но с Фребелем и Песталоцци повела
самую упорную, партизанскую войну,
какую умеют вести только дети.
Точно в
самое ухо забрался какой-то безголовый дьячок и долбит поминанье за поминаньем,
как в родительскую субботу.
Даже ночью, когда Родион Антоныч лежал на одной постели со своей женой, он едва забылся тревожным тяжелым сном,
как сейчас же увидал
самый глупейший сон,
какой только может присниться человеку.
Именно, Прейн назначил внезапную ревизию заводоуправления и послал за Тетюевым
как раз в тот момент, когда старик только что сел обедать —
самое священное время тетюевского дня.
— А так
как вы питаете такое пристрастие к письменной части, то вам и книги в руки: мужу необходим домашний секретарь — вот вам на первый раз
самое подходящее место. А вперед увидим…
Раиса Павловна со своей стороны осыпала всевозможными милостями своего любимца, который сделался ее всегдашним советником и
самым верным рабом. Она всегда гордилась им
как своим произведением; ее самолюбию льстила мысль, что именно она создала этот самородок и вывела его на свет из тьмы неизвестности. В этом случае Раиса Павловна обольщала себя аналогией с другими великими людьми, прославившимися уменьем угадывать талантливых исполнителей своих планов.
Усложняющим обстоятельством в этой крупной игре являлись интриги и происки Майзеля с другими управителями, которые,
как это свойственно человеческой природе, желали
сами занять место повыше.
Не хватило тысячи
самых необходимых вещей, которых в Кукарском заводе и в уездном городишке Ельникове не достанешь ни за
какую цену, а выписывать из столицы было некогда.
Вообще Горемыкин жил полной, осмысленной жизнью только на фабрике, где чувствовал себя,
как и все другие люди, но за стенами этой фабрики он сейчас же превращался в слепого и глухого старика, который
сам тяготился своим существованием.
Старик мечтал о том,
как шаг за шагом, вместе с расширением производства, живая человеческая сила мало-помалу заменяется мертвой машинной работой и тем
самым устраняются тысячи тех жгучих вопросов,
какие создаются развивающейся крупной промышленностью.
Судьба этих приживалок была
самая странная: они исчезали неизвестно куда,
как и появлялись.
Но и в
самые черные дни своего существования они не могли расстаться с своим европейским костюмом, с теми модами,
какие существовали в дни их юности…
Сарматов славился
как отчаянный враль и
самый бессовестный интриган...
Сама Амалия Карловна
как ни в чем не бывало продолжала доедать порцию холодного рябчика и аппетитно вытирала толстые губы салфеткой.
Упоминать фамилию Тетюевых в присутствии Раисы Павловны было вообще дерзостью, но Амалия Карловна с
самой ехидной искренностью, на
какую только способны великосветские дамы, еще прибавила, обращаясь к Раисе Павловне...
Получалось
самое смутнее, расплывавшееся в подробностях представление: если он «ученый профессор» по преимуществу, то
каким образом примазался к нему Тетюев с своими интригами?
Родион Антоныч в ужасе развел руками и даже растворил рот:
как это он
сам не мог догадаться, когда молодой человек отрекомендовался ему!
Среди общего молчания раздавались только шаги Анниньки и m-lle Эммы: девицы, обнявшись, уныло бродили из комнаты в комнату, нервно оправляя на своих парадных шелковых платьях бантики и ленточки. Раиса Павловна
сама устраивала им костюмы и,
как всегда, осталась очень недовольна m-lle Эммой. Аннинька была хороша — и своей стройной фигуркой, и интересной бледностью, и лихорадочно горевшими глазами, и чайной розой, небрежно заколотой в темных, гладко зачесанных волосах.
— Посмотрите, генерал,
какая умная эта Брун-гильда, — весело ответил Лаптев, — а я еще упрямее и непременно заставлю ее сделать по-своему. Вы
сами увидите… Brunehaut, apporte!.. [Брунгильда, принеси!.. (фр.).]
Перекрестов рассказывал о всевозможной еде,
какую он испробовал во всевозможных широтах и долготах, при
самом разнообразном барометрическом давлении и всевозможных уклонениях магнитной стрелки.
По голубому северному небу, точно затканному искрившимся серебром, медленно ползла громадная разветвленная туча,
как будто из-за горизонта протягивалась гигантская рука, гасившая звезды и вот-вот готовая схватить
самую землю.
— Что же мне было делать, когда эта свинья
сама залезла за стол! — оправдывался Прейн. — Не тащить же было ее за хвост… Вы, вероятно, слышали,
каким влиянием теперь пользуется генерал на Евгения Константиныча.
— А
как насчет живности, моя дорогая? Ведь это один из
самых капитальных вопросов, а то мы можем соскучиться…
— Это
какая Аннинька? Не та ли
самая, которая стояла с вами в окне, когда мы въезжали на ослах?
Вершинин и Майзель сидели с
самыми благочестивыми лицами,
как те праведники, для которых разгневанный бог мог пощадить целый город грешников. Они тоже намерены были сопровождать своего повелителя по тернистому пути. Сарматов вполголоса рассказывал Летучему какой-то, вероятно, очень скоромный анекдот, потому что сановник морщил свой тонкий орлиный нос и улыбался плотоядной улыбкой, открывавшей гнилые зубы.
Ко всевозможным переменам и пертурбациям в составе большого и малого дворов Прейн относился почти индифферентно, и его жизнь катилась вольно и широко,
как плохая
сама по себе, но дружно разыгранная на сцене пьеса.
Сам генерал, во всяком случае, не был виноват ни душой, ни телом в той роли,
какую ему пришлось разыгрывать.
Упомянув о значении капитализма,
как общественно-прогрессивного деятеля, поскольку он, при крупной организации промышленного производства, возвышает производительность труда, и далее, поскольку он расчищает почву для принципа коллективизма, Прозоров указал на то, что развитие нашего отечественного капитализма настойчиво обходит именно эту свою прямую задачу и, разрушив старые крепостные формы промышленности, теперь развивается только на счет технических улучшений, почти не увеличивая числа рабочих даже на
самый ничтожный процент, не уменьшая рабочего дня и не возвышая заработной платы.
Детей у Майзеля не было, поэтому царил во всем
самый педантичный порядок,
как в хорошем музее, где строго преследуют каждую пылинку.
В кабинет действительно вошел
сам Тетюев, облеченный в темную синюю пару, серые перчатки и золотое пенсне. Он с деловой, сосредоточенной улыбкой пожал всем руки, извинился, что заставил себя ждать, и проговорил, сосредоточенно роняя слова,
как доктор отсчитывает капли лекарства...
— Однако будет, господа, толковать о пустяках, — остановил эти препирательства Майзель. — Приступимте к делу; Авдей Никитич, за вами первое слово. Вы уж высказали мысль о необходимости действовать вместе, и теперь остается только выработать
самую форму нашего протеста, чтобы этим дать делу сразу надлежащий ход.
Как вы полагаете, господа?
В уютной гостиной генеральского флигелька завязался настоящий деловой разговор. Нина Леонтьевна подробно и с обычным злым остроумием рассказала всю историю,
как она подготовляла настоящую поездку Лаптева на Урал, чего это ей стоило и
как в
самый решительный момент, когда Лаптев должен был отправиться, вся эта сложная комбинация чуть не разлетелась вдребезги от
самого пустого каприза балерины Братковской. Ей
самой приходилось съездить к этой сумасшедшей, чтобы Лаптев не остался в Петербурге.
Потом Нина Леонтьевна очень картинно описала приезд Лаптева в Кукарский завод, сделанную ему торжественную встречу и те впечатления,
какие вынес из нее главный виновник всего торжества. В коротких чертах были сделаны меткие характеристики всех действующих лиц «малого двора». Тетюеву оставалось только удивляться проницательности Нины Леонтьевны, которая по первому взгляду необыкновенно метко очертила Вершинина, Майзеля и всех остальных, причем пересыпала свою речь
самой крупной солью.
Вот хоть эта
сама Нина Леонтьевна, безобразная и старая баба — и больше ничего, а ведь умела же поставить себя, да еще
как поставить!
В
самом деле,
как странно и нелепо устроен свет: даже если он, Тетюев, и не займет места Горемыкина, все-таки благодаря борьбе с Раисой Павловной он выдвинется наконец на настоящую дорогу.