Неточные совпадения
Русая бородка и большие усы носили следы самого бесцеремонного обхождения: Осип Иваныч, когда начинал сердиться, немилосердно ерошил
свою бороду и грыз усы, а так как сердиться ему решительно ничего
не стоило, то бороде и усам доставалось порядком.
Заводские мастеровые отличаются от каменских
своими запеченными в огненной работе лицами, изможденным видом и тем особенным, неуловимым шиком, с каким умеет держать себя только настоящая заводская косточка. И чекмень на нем
не так сидит, и шляпа сдвинута на ухо, и ходит черт-чертом. Впрочем, на сплав идут с заводов только самые оголтелые мастеровые, которым больше деваться некуда, а главное — нечем платить подати.
Мужик почесывался, переминался и опять начинал
свою песню про Еремея-запрягальника, пашню и артель. Сцена кончилась тем, что Осип Иваныч, наконец,
не вытерпел и выгнал бунтовщика из конторы в шею.
Когда Митрий вернулся с водой, Силантий спустил в бурак
свои сухари и долго их размешивал деревянной облизанной ложкой. Сухари, приготовленные из недопеченного, сырого хлеба, и
не думали размокать, что очень огорчало обоих мужиков, пока они
не стали есть
свое импровизированное кушанье в его настоящем виде. Перед тем как взяться за ложки, они сняли шапки и набожно помолились в восточную сторону. Я уверен, что самая голодная крыса — и та отказалась бы есть окаменелые сухари из бурака Силантия.
— Нельзя, милый барин. Знамо,
не по
своей воле тащимся на сплав, а нужда гонит. Недород у нас… подати справляют… Ну, а где взять? А караванные приказчики уж пронюхают, где недород, и по зиме все деревни объедут. Приехали — сейчас в волость: кто подати
не донес? А писарь и старшина уж ждут их, тоже
свою спину берегут, и сейчас кондракт… За десять-то рублев ты и должон месить сперва на пристань тыщу верст, потом сплаву обжидать, а там на барке сбежать к Перме али дальше, как подрядился по кондракту.
Ночей
не спишь, все про
свое думаешь…
— Нянь, нянь… — ответил пермяк и даже
не удивился, услыхав
свое родное слово; по-пермяцки «нянь» значит хлеб.
Ведь вся история человечества создана на подобных жертвах, ведь под каждым благодеянием цивилизации таятся тысячи и миллионы безвременно погибших в непосильной борьбе существований, ведь каждый вершок земли, на котором мы живем, напоен кровью аборигенов, и каждый глоток воздуха, каждая наша радость отравлены мириадами безвестных страданий, о которых позабыла история, которым мы
не приберем названия и которые каждый новый день хоронит мать-земля в
своих недрах…
Служащие помельче сбились в самый дальний уголок и там потихоньку перешептывались о
своих делах. К заветному столику с винами они подходили
не иначе, как по приглашению хозяина.
Семен Семеныч с благоговением заглядывал в рот
своему божку и
не смел моргнуть.
У Строгановых для обороны всегда была под рукой разная казацкая вольница, но они побоялись вступить в бой с Махметкулом и преследовать его, «опасаясь дальних случаев», то есть как бы этим
не нанести «худых следствиев от сильной сибирской стороны»
своим острожкам и пермским городкам.
Воспользовавшись этой царской грамотой, Строгановы к
своей казацкой вольнице присоединили разных охочих людей, недостатка в которых в то смутное время
не было, и двинули эту орду вверх по реке Чусовой, чтобы в
свою очередь учинить нападение на «недоброжелательных соседей», то есть на тех вогуличей и остяков, которые приходили с Махметкулом.
В этом живом муравейнике, который кипит по чусовским пристаням весной под давлением одной силы, братски перемешались когда-то враждебные элементы: коренное чусовское население бассейна Чусовой с населявшими ее когда-то инородцами, староверы с приписными на заводе хохлами, представители крепкого
своими коренными устоями крестьянского мира с вполне индивидуализированным заводским мастеровым, этой новой клеточкой, какой
не знала московская Русь и которая растет
не по дням, а по часам.
Прижался в уголок в
своем рваном азяме Пашка, тоже хороший сплавщик, который, к сожалению, только никак
не может справиться с самим собой на сухом берегу.
— Ох, старый —
не молоденький… А у меня, Осип Иваныч, еще ночесь брюхо болело: слышало вашу водку! — смеется Окиня, потряхивая
своими русыми волосами. — У меня это завсегда… В том роде как часы…
— Господская водка хороша, да мужицкая рука коротка, — говорил Окиня, проталкиваясь к выходу. — Видно, добавить придется из
своих денежек. Старый —
не молоденький.
Хладнокровие, выдержка, смелость — самые необходимые качества для сплавщика: бывают такие случаи, что сплавщики, обладающие всеми необходимыми качествами, добровольно отказываются от
своего ремесла, потому что в критические моменты у них «
не хватает духу», то есть они теряются в случае опасности.
Расчет очень простой: если барка убьется с чугуном — металл
не много потерял от
своего пребывания в воде, а железо и медь — наоборот.
Д.Н.Мамина-Сибиряка.)] что значительно облегчало работу: веревки
не резали рук, и тюк со штыками точно сам собой летел на
свое место.
— А вы на караване думаете сплыть? — спрашивал меня сплавщик,
не обращая никакого внимания на самые осязательные доказательства отказа Порши от
своей «обязанности».
Псаломщик был из простецов и
не знал, куда деваться с
своими громадными руками и ногами.
Бубнов
не столько любил плоды
своих замысловатых операций, сколько самый процесс хитро придуманной механики.
Одна, постарше, с красивыми голубыми глазами, держалась особенно степенно, стараясь
не глядеть на
своего сожителя, молодого молчаливого парня в красной рубахе, который работал за подгубщика.
— Ты, Даренка, чего зубы-то моешь? — спрашивал Кравченко, любезно толкая
свою соседку локтем. — Мотри, как дьякон-то на тебя зенки выворачивает… Кабы грех какой
не стрясся.
Всех знает Савоська, всякого оценил и со всяким у него
свое обхождение: кривого парня, рыжего мужика и кое-кого из крестьян он приветливым словом заметит, чахоточного мастерового с дьяконом
не пошлет в воду, в случае ежели барка омелеет, и так далее.
Прежнего Савоськи точно
не бывало; на скамейке стоял совсем другой человек, который всей
своей фигурой, голосом и движениями производил магическое впечатление на бурлаков.
Ясное дело, что, решая задачу, как наивыгоднейшим образом воспользоваться данными, сплавщик является
не ремесленником, а
своего рода художником, который должен обладать известного рода творчеством.
— За Кыном по-настоящему следовало бы схватиться, — объяснял Савоська. — Да видишь, под самым Кыном перебор сумлительный… Он бы и ничего, перебор-от, да, вишь, кыновляне караван грузят в реке, ну, либо на караван барку снесет, либо на перебор, только держись за грядки. Одинова там барку вверх дном выворотило. Силища несосветимая у этой воды! Другой сплавщик
не боится перебора, так опять прямо в кыновский караван врежется: и
свою барку загубит, и кыновским достанется.
Весь берег, около которого стояло десятка два барок, был усыпан народом. Везде горели огни, из лесу доносились удары топора. Бурлаки на нашей барке успели промокнуть порядком и торопились на берег, чтобы погреться, обсушиться и закусить горяченьким около
своего огонька. Нигде огонь так
не ценится, как на воде; мысль о тепле сделалась общей связующей нитью.
Мне
не один раз приходилось слышать на Чусовой рассказы о разбойнике Рассказове с самыми разнообразными вариациями; бурлаки любят эту темную, полумифическую личность за те хитрости, какими обходил Рассказов
своих врагов.
Главное, Рассказов никогда
не трогал
своего брата мужика, а только купцов и богатых служащих.
— Это вроде как у нас тоже, — вставил
свое слово будущий дьякон. — У нас хоть и нет машин, а тоже гонят изо всех мест. Меня из духовного училища выгнали за то, что табаку покурил… Прежде лучше было: налупят бок, а
не выгонят.
А дождь продолжал идти с немецкой последовательностью, точно он невесть какое жалованье получал за
свою работу. На бурлаках
не было нитки сухой.
— А как же, дедушко, по деревням люди божий маются еще хуже нашего? — спрашивал Порша, любивший пополоскать
свою требушину кипяченой водой. — Там чай еще
не объявился и самоваров
не видывали…
— И рупь даст, да нам ихний рупь
не к числу. Пусть уж
своим заводским да пристанским рубли-то платят, а нам домашняя работа дороже всего. Ох, чтобы пусто было этому ихнему сплаву!.. Одна битва нашему брату, а тут еще господь погодье вон какое послал… Без числа согрешили! Такой уж незадачливый сплав ноне выдался: на Каменке наш Кирило помер… Слышал, может?
А дождь продолжал
свою работу,
не останавливаясь ни на минуту.
Гришка,
не говоря ни слова, так ударил Маришку
своим десятипудовым кулаком, что несчастная бабенка покатилась по земле, как выброшенный из окна щенок.
— Жена — значит,
своя рука владыка. Хошь расшиби на мелкие крошки — наше дело сторона… Ежели бы Гришка постороннюю женщину стал этак колышматить, ну, тогда, известно, все заступились бы, а то ведь Маришка ему жена. Ничего, барин,
не поделаешь…
Случалось так, что все чусовские караваны мелели во всем
своем составе, как это было в 1851, 1866 и 1867 годах, когда требовался для их сплава вторичный выпуск воды из Ревдинского пруда; бывали годы, что из всех караванов разбивалось три-четыре барки, и даже был такой один год, когда совсем
не было ни крушений, ни обмелений, именно 1839-й.
Впечатление от второго «упокойника»
не было так сильно, как от первого. Бурлаки отнеслись к нему совершенно пассивно, как к самому заурядному делу. Да оно и понятно: теперь на барке исключительно работали пристанские и заводские бурлаки, которые насмотрелись на
своем веку на всяких «упокойников».
Но расстояние между бойцами всего две версты, и барка
не в состоянии при условиях
своего движения и при страшной быстроте течения вовремя перерезать струю за первым бойцом, если
не перебьет ее под самым бойцом.
Савоська застыл на
своей скамеечке в одной позе и
не сводит глаз с шестика, который укреплен на носу нашей барки, как прицел на ружье.
Но нам теперь
не до Пашки, а до себя. Две версты промелькнули в пять минут, и впереди уже встает знаменитый боец Разбойник, который подымает
свою каменную голову на пятьдесят сажен кверху и упирается в реку роковым острым гребнем.
Редкий из них
не тащил за собой
своей котомки в зубах.
Одиссей, герой поэмы Гомера «Одиссея», залепил
своим спутникам уши воском, чтобы они
не услышали пения сирен, а себя велел привязать к мачте и, хотя слышал пение сирен, остался жив.] которых слушал привязанный к корабельной мачте Одиссей.
Раза два он чуть
не слетел в воду, где его утащило бы струей, как гнилую щепу, но он как-то ухитрялся удержаться на
своей позиции и
не выпускал чегеня из закоченевших рук.
Вразумленный этим обстоятельством, которое
не без труда мог поправить, Строганов тотчас дал свободу преподобному и испросил у него прощение: однако советовал Трифону уйти из
своих вотчин».
— Всему
свое время: и водка от нас
не уйдет… Гуляй, душа! Ха-ха… А ты помнишь, как меня Осип Иваныч тогда взашей с лестницы спустил? Я ведь тебя видел тогда, и совестно мне было такой срам принимать при чужом человеке… А Осип Иваныч такой же пьяница, как и мы, грешные. Небойсь ничего
не останется, все пропьет дочиста. У других дома как грибы растут, а он только опухнет от сплаву… Ей-богу!..
— Нет,
не могу больше… — глухо проговорил Савоська, обрывая
свою песню. — А прежде хорошо певал…
— Да, пьяница, сам вижу, самому совестно, а
не могу удержаться: душеньку из меня тянет, барин… Все видят, как Савоська пьет, а никто
не видит, зачем Савоська пьет. У меня, может, на душе-то каменная гора лежит… Да!.. Ох, как мне тяжело бывает: жизни
своей постылой
не рад. Хоть камень да в воду… Я ведь человека порешил, барин! — тихо прибавил Савоська и точно сам испугался собственных слов.