Неточные совпадения
Спи, Аленушка, сейчас сказка начинается. Вон уже в окно смотрит высокий месяц; вон косой заяц проковылял на своих валенках; волчьи глаза засветились желтыми огоньками; медведь Мишка сосет свою лапу. Подлетел к
самому окну старый Воробей, стучит носом о стекло и спрашивает: скоро ли?
Все тут,
все в сборе, и
все ждут Аленушкиной сказки.
В несколько часов Козявочка узнала решительно
все, именно: что, кроме солнышка, синего неба и зеленой травки, есть еще сердитые шмели, серьезные червячки и разные колючки на цветах. Одним словом, получилось большое огорчение. Козявочка даже обиделась. Помилуйте, она была уверена, что
все принадлежит ей и создано для нее, а тут другие то же
самое думают. Нет, что-то не так… Не может этого быть.
Это случилось в
самый полдень, когда
все комары спрятались от жары в болото. Комар Комарович — длинный нос прикорнул под широкий лист и заснул. Спит и слышит отчаянный крик...
— Эй, дядя, ты это куда забрался? — закричал Комар Комарович на
весь лес, да так громко, что даже
самому сделалось страшно.
Одна благоразумная старушка Комариха посоветовала было оставить медведя в покое: пусть его полежит, а когда выспится —
сам уйдет, но на нее
все так накинулись, что бедная едва успела спрятаться.
— Ах, бесстыдник! Ах, бессовестный! — запищали
все комары разом и подняли ужасный гвалт. — Пятьсот комаров задавил, сто комаров проглотил и
сам спит как ни в чем не бывало…
Долго ли, коротко ли сражался Миша с комарами, только шуму было много. Далеко был слышен медвежий рев. А сколько он деревьев вырвал, сколько камней выворотил!..
Все ему хотелось зацепить первого Комар Комаровича, — ведь вот тут, над
самым ухом вьется, а хватит медведь лапой, и опять ничего, только
всю морду себе в кровь исцарапал.
— Все-таки больно… жж… Попробуй-ка
сам, так узнаешь.
Произошла настоящая свалка, так что было уже трудно разобрать, кто кого колотит. Ванька напрасно старался разнимать дравшихся и кончил тем, что
сам принялся колотить
всех, кто подвертывался ему под руку, и так как он был
всех сильнее, то гостям пришлось плохо.
— Молчи, а то еще услышат, и обоим достанется, — уговаривал Зайчик, выглядывая косым глазом из дырочки в носке. — Ах, какой разбойник этот Петрушка!..
Всех колотит и
сам же орет благим матом. Хорош гость, нечего сказать… А я едва убежал от Волка, ах! Даже вспомнить страшно… А вон Уточка лежит кверху ножками. Убили бедную…
— И еще как ходят, брат!.. У меня есть большой приятель — трубочист Яша. Он постоянно в гости ко мне приходит… И веселый такой трубочист, —
все песни поет. Чистит трубы, а
сам напевает. Да еще присядет на
самый конек отдохнуть, достанет хлебца и закусывает, а я крошки подбираю. Душа в душу живем. Я ведь тоже люблю повеселиться.
Когда трубочист подошел к реке, Воробей Воробеич так и налетел на него. А
сам страшный такой: клюв раскрыт, глаза горят,
все перышки стоят дыбом.
Она каждое утро нарочно для мух ходила на рынок и приносила удивительно вкусные вещи: говядину, иногда рыбу, сливки, масло, — вообще
самая добрая женщина во
всем доме.
Что же тут отличного, посудите
сами. Если бы у людей были такие же крылья, как у мух, и если бы поставить мухоловки величиной с дом, то они тпопадались бы точно так же… Наша Муха, наученная горьким опытом даже
самых благоразумных мух, перестала совсем верить людям. Они только кажутся добрыми, эти люди, а в сущности только тем и занимаются, что
всю жизнь обманывают доверчивых бедных мух. О, это
самое хитрое и злое животное, если говорить правду!..
Понятно, что с наступлением осени
все мухи испытывали
самое дурное настроение духа. Характер сразу испортился почти у
всех. О прежних радостях не было и помину.
Все сделались такими хмурыми, вялыми и недовольными. Некоторые дошли до того, что начали даже кусаться, чего раньше не было.
Последняя Муха до того рассердилась на
всех, что даже
самой сделалось страшно. Летает, жужжит, пищит… Сидевший в углу Паук наконец сжалился над ней и сказал...
— Ну чем лучше меня глупые куры? А их кормят, за ними ухаживают, их берегут, — жаловалась она Канарейке. — Тоже вот взять голубей… Какой от них толк, а нет-нет и бросят им горсточку овса. Тоже глупая птица… А чуть я подлечу — меня сейчас
все и начинают гнать в три шеи. Разве это справедливо? Да еще бранят вдогонку: «Эх ты, ворона!» А ты заметила, что я получше других буду да и покрасивее?.. Положим, про себя этого не приходится говорить, а заставляют
сами. Не правда ли?
Когда Вороне было лень
самой отыскивать пищу, она пускалась на хитрости. Увидит, что воробьи что-нибудь теребят, сейчас и бросится. Будто летит мимо, а
сама орет во
все горло...
— Кто же этого не видит? У него на лице написано: глупый гусак, и больше ничего. Да… Но Гусак еще ничего, — разве можно сердиться на глупую птицу? А вот Петух, простой
самый петух… Что он кричал про меня третьего дня? И еще как кричал —
все соседи слышали. Он, кажется, назвал меня даже очень глупым… Что-то в этом роде вообще.
— Кхе-кхе-кхе… Очень просто, и
всем известно. Ты — петух, и он — петух, только он совсем-совсем простой петух,
самый обыкновенный петух, а ты — настоящий индейский, заморский петух, — вот он и кричит от зависти. Каждой птице хочется быть индейским петухом… Кхе-кхе-кхе!..
— Хорошо ему говорить о терпении, — ворчала одна Утка, — вон какое горло, точно труба. А потом, если бы у меня была такая длинная шея и такой крепкий клюв, то и я тоже проповедовала бы терпение.
Сама бы наелась скорее
всех, а другим советовала бы терпеть… Знаем мы это гусиное терпение…
— Кто же не знает, что ты
самая умная птица!.. — ответили
все хором. — Так и говорят: умен, как индюк.
Индюк
все время молчал. Сначала его ошеломила дерзость Ежа, и он не нашелся, что ему ответить. Потом Индюк рассердился, так рассердился, что даже
самому сделалось немного страшно. Ему хотелось броситься на грубияна и растерзать его на мелкие части, чтобы
все это видели и еще раз убедились, какая серьезная и строгая птица Индюк. Он даже сделал несколько шагов к Ежу, страшно надулся и только хотел броситься, как
все начали кричать и бранить Ежа. Индюк остановился и терпеливо начал ждать, чем
все кончится.
Дело иногда доходило до того, что и Кашка убегала из кастрюльки, несмотря на свою крышку, — так и поползет на плиту, а
сама все повторяет...
— Да, хорошо это говорить, а попробовала бы
сама поймать хоть одну мышь, — оправдывался Мурка. — Впрочем, кажется, я достаточно стараюсь… Например, на прошлой неделе кто поймал мышонка? А от кого у меня по
всему носу царапина? Вот какую было крысу поймал, а она
сама мне в нос вцепилась… Ведь это только легко говорить: лови мышей!
— Ведь я не монах, чтобы не есть мяса, — оправдывался Мурка, открывая
всего один глаз. — Потом, я и рыбки люблю покушать… Даже очень приятно съесть рыбку. Я до сих пор не могу сказать, что лучше: печенка или рыба. Из вежливости я ем то и другое… Если бы я был человеком, то непременно был бы рыбаком или разносчиком, который нам носит печенку. Я кормил бы до отвала
всех котов на свете и
сам бы был всегда сыт…
Прилетел еще один воробей, оказавшийся страшным забиякой. Он начал
всех расталкивать и выхватывать лучшие зерна. Это был тот
самый воробей, который дрался с ершом.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В
самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он?
Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты
сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где
всё наруже,
всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была
сама // От Ричардсона без ума.