Неточные совпадения
Нынче никто не
живет в этом доме, и он стоит одинокий, сумрачный и неприветливый, не принимая никакого участия
в жизни.
Она пустила Пизонского с принесенными им
в плетушке детьми
пожить в маленьком деревянном чуланчике, где у нее висели разные целебные и мнимо целебные коренья и травки.
Почтмейстерша, слывшая за большую хозяйку и великую ехидну, даже несколько раз публично выражала такое мнение, что без Пизонского
в Старом Городе и
жить было бы невозможно.
— Нет, нет, нет, — говорили эти другие. — Боже спаси нас остаться без Константина Ионыча! Теперь даже, как вспомнишь это время, как его у нас не было, когда за всяким пустяком, бывало, посылай
в губернию, так и не понимаешь даже, как это мы и
жили.
Принося всем и каждому посильные услуги и втираясь, без всяких подобострастных искательств, во всеобщее расположение, Константин Ионыч никогда не жаловался на свою судьбу и даже никогда ни слова никому не говорил о своих сиротках. Разве когда кто сам его о них спрашивал: «Ну как, Константин Ионыч, твои дети?» — то только
в таких случаях Пизонский отвечал: «А
живут, девушка, растут помаленьку».
«Ну, да будет же с меня хоть и этого счастья! будет с меня хоть и того, что я хоть
в спанье-то, хоть
в покое-то
поживу пока без него, без привередника», — подумала она и, нетерпеливо сбросив на пол две лишние теперь подушки, развязала юбку и села на постель с такою смелостью, с какою не подходила к ней и не садилась на нее отроду.
Пизонский учил их читать и писать, рассказывал им жизни, жития, рыцарские баллады, которые выучил наизусть,
живя еще с своим бывшим ремесленным учителем; одевал их
в платья собственного изделия и звал жучками
в эпанечках.
Иван Ильич Пуговкин был человек добрый и благородный, но весьма недалекий и склонный более всего
жить целый век «
в эмпиреях».
— Я ее сделаю совсем по-новому, совсем по-новому, как нигде еще нет, — рассказывал он всем, с кем перезнакомился
в Старом Городе; но проходили дни, месяцы; ушел год, а к устройству больницы не делалось ни одного шага, и доныне
в ней по-прежнему
живет тот же сторож, занимающийся вязанием из клоповника веников, да та же захожая старуха, просыпающаяся только для того, чтобы впасть
в обморок и заснуть снова.
Она, положим, очень любила дядю Пизонского, любила и Пуговкина, любила и Милочку и проживавшую у них старуху Еврасьевну; но вся любовь Глаши ко всем этим лицам
жила в ее сердце до первого нанесенного ей укола.
«И зачем это только родятся на свет бедные люди!» — думала, плачучи, Глаша. «
Живи затем, чтобы всякий над тобой мудрил, да обижал тебя… Не хочу, не хочу я так
жить… не хочу! да и не буду», — добавила она с сердцем и начала, насупив брови, глядеть
в открытую книгу; но книга не могла заполонить ее внимания. Все ее помыслы были устремлены на одно: как, какими средствами вырваться из своего положения?
Наблюдая жизнь этих молодых супругов, сам Соломон не разобрал бы, кто больше терпел: жена ли, несшая тяжелое бремя присутствия невыносимого глупца мужа, или глупец муж, решительно недоумевавший, что такое происходит
в его доме? что нужно его молодой жене и что мешает ей
жить, как
живут другие?
Все они играли между собою
в карты, строили друг другу разные шуточки и штучки, и все
жили своею жизнью, не желая никакой иной жизни, и ни о какой иной жизни не мечтали, тогда как Глафира
жила одними мечтами.
— Ха-ха-ха! Ну да и хватил же кого! Ну, царь Соломон; ну, это первый и
жил в Иерусалиме, да и то его уже нет ноне.
Как не скорбеть и не гневаться, видя, что поп и дьяк
в ином месте точно хорьки
живут, и
живут так на радость врагов нашего отечества и на радость разрушителей вроде сего Омнепотенского!
Отыскивая признаки присутствия здесь этих сожителей Пизонского, мы прежде всего предполагаем, что здесь есть собаки и что они
живут в некотором удовольствии.
В одной из этих конур
живет престарелый каштановый пес, почитавшийся собакою «турецкой породы» и называвшийся Кинжалом, а
в другой белая самка, ублюдковатый пудель Венерка.
Обе эти собаки имеют свои истории, свои характеристики и притом свои большие достоинства: они умны, сторожки и послушны, и за то,
в противность отечественному обычаю,
жили у Пизонского
в таком довольстве и добре, что их собачья жизнь вовсе не могла служить образцом настоящей собачьей жизни: обе были приючены, накормлены и, если бы нуждались
в платье и
в обуви, то они, наверное, были бы и обуты, и одеты; но они, говоря по истине,
в этом до сих пор положительно не нуждались и вполне довольствовались своими природными шубами.
Ничто злое с ним не приключалось
в продолжение целых восьми лет, которые Малвошка сполна
прожил до дня,
в который мы его встречаем.
Пока мальчик был на рожке и
проживал в лубочной коробке, Кинжалка все вертелся около этой коробки и по целым часам сидел над нею, насторожив уши и не сводя своих изумленных глаз с прихотливых движений дитяти.
— Двадцать лет, — шумит тихо сходящая сосна, — двадцать лет, как я не ступала по этой земле. Много с тех пор воды убежало! Двадцать лет жгучее солнце выжигало мою голову, двадцать зим белили снегом мои волосы, а осенние дожди с ветрами смывали красоту мою, и вот я опять здесь. Вижу у вас здесь все те же каменные дома, все те же, должно быть,
живут в них и люди с сердцами железными.
— Нет, все это иначе будет. Там,
в далеких лесах, где была я, где мы
жили тихо и Бога хвалили и откуда нас вырвали ветры, решено по-иному. Ныне нет со мной моей красоты, но есть
в запасе мой разум; ныне мне сто двадцать лет — это мне написали
в Николаеве. Да, мне сто двадцать лет, и меня зовут Павла… и я не даром, я не даром, не даром сюда возвращаюсь.
Она устремила глаза на озеро, на даль и задумалась так тихо, так глубоко, как будто заснула. Она хотела уловить, о чем она думает, что чувствует, и не могла. Мысли неслись так ровно, как волны, кровь струилась так плавно
в жилах. Она испытывала счастье и не могла определить, где границы, что оно такое. Она думала, отчего ей так тихо, мирно, ненарушимо-хорошо, отчего ей покойно, между тем…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «
В Москве,
живет у Симеона; // Меня
в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
И вы, читатель благосклонный, //
В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, // Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой //
В деревне, где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно
жил зимой //
В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но где его теперь уж нет… // Где грустный он оставил след.