Неточные совпадения
«Я, говорю, я, если бы только не видел отца Савелиевой прямоты, потому
как знаю, что он прямо алтарю предстоит и жертва его прямо
идет,
как жертва Авелева, то я только Каином быть не хочу, а то бы я его…» Это, понимаете, на отца Савелия-то!
Вот, говорит,
как его английский писатель Бирон изображает…» Да и пошла-с мне расписывать!
Я приходил и винился; во всем винился и каялся, говорил: «Простите,
как бог грешников прощает», но на все один ответ: «
Иди».
После обеда он немножко вздремнул и
пошел пройтись, но,
как оказалось, зашел к исправнику, и теперь его еще нет.
Ох,
как мне было тяжко все это видеть: Господи! да, право, хотя бы жидов-то не
посылали, что ли, кресты рвать!
12-гомая. Франтовство одолело! взял в долг у предводительской экономки два шелковые платья предводительшины и
послал их в город окрасить в масака цвет,
как у губернского протодиакона, и сошью себе ряску шелковую. Невозможно без этой аккуратности, потому что становлюсь повсюду вхож в дворянские дома, а унижать себя не намерен.
Так
как дело сие о моей манкировке некоторою своей стороной касалось и гражданской власти, то, дабы положить конец сей пустой претензии и обонпол, владыка
послали меня объяснить сие важное дело губернатору.
23 марта. Сегодня, в Субботу Страстную, приходили причетники и дьякон. Прохор просит, дабы неотменно
идти со крестом на Пасхе и по домам раскольников, ибо несоблюдение сего им в ущерб. Отдал им из своих денег сорок рублей, но не
пошел на сей срам, дабы принимать деньги у мужичьих ворот
как подаяние. Вот теперь уже рясу свою вижу уже за глупость, мог бы и без нее обойтись, и было бы что причту раздать пообильнее. Но думалось: „нельзя же комиссару и без штанов“.
9-го сентября. Размолвился с Чемерницким на свадьбе Порохонцева. Дерзкий этот поляк, глумяся, начал расспрашивать бесхитростного Захарию, что значит, что у нас при венчании поют: „живота просише у тебе“? И начал перекор: о
каком здесь животе
идет речь? Я же вмешался и сказал, что он сие поймет, если ему когда-нибудь под виселицей петлю наденут.
20-го декабря. Я в крайнем недоумении. Дьячиха, по маломыслию,
послала своему сыну по почте рублевую ассигнацию в простом конверте, но конверт сей на почте подпечатали и, открыв преступление вдовы, посылку ее конфисковали и подвергли ее штрафу. Что на почте письма подпечатывают и читают — сие никому не новость; но
как же это рублевую ассигнацию вдовицы ловят, а „Колокол“, который я беру у исправника, не ловят? Что это такое: простота или воровство?
Под белым покровом шедшая тихо с Заречья фигура тоже вдруг потеряла свою грандиозность, а с нею и всякое подобие с Командором. Это
шел человек в сапогах из такой точно кожи, в
какую обута нога каждого смертного, носящего обувь.
Шел он спокойно, покрытый до пят простыней, и когда, подойдя к реке, сбросил ее на траву, то в нем просто-напросто представился дебелый и нескладный белобрысый уездный лекарь Пуговкин.
А тут с первого дня,
как я завел кости, моя собственная родная мать
пошла ко мне приставать: «Дай, дитя мое, Варнаша, я его лучше схороню».
— Да
как же-с! разумеется, глупо; но ведь этаких вещей
идет целый ряд-с.
Я всем этим,
как она учила, хорошенько обмотался и
пошел.
— Ага! Уж она вам и на это нажаловалась? Что ж, я из любознательности купил у знакомого татарина копченых жеребячьих ребер. Это, поверьте, очень вкусная вещь. Мы с Дарьей Николаевной Бизюкиной два ребра за завтраком съели и детей ее накормили, а третье — понес маменьке, и маменька, ничего не зная, отлично ела и хвалила, а потом вдруг,
как я ей сказал, и беда
пошла.
— Да ведь упрям,
как лошадь, не
пойдет.
— Ну
как не
пойдет? Скажите ему, что я ему приказываю, что я агент тайной полиции и приказываю ему, чтоб он сейчас
шел, а то я донесу, что он в Петербург собирается.
Ветхая просвирня бежала, подпрыгивая и подскакивая,
как бегают дурно летающие птицы, прежде чем им подняться на воздух, а Варнава
шел тихо; но тем не менее все-таки трудно было решить, могла ли бы просвирня и при таком быстром аллюре догнать своего сына, потому что он был уж в конце улицы, которую та только что начинала.
Ахилла не возразил и в этом и
пошел домой тихо и сконфуженно,
как обличенный в шалости добронравный школьник.
— Посмотри, отец Савелий, что-то
как много народу
идет.
Прошло несколько дней: Туберозов убедился, что он совершенно напрасно опасался,
как бы несдержанные поступки дьякона Ахиллы не навлекли какие-нибудь судебные неприятности; все благополучно
шло по-старому; люди разнообразили свою монотонную уездную жизнь тем, что ссорились для того, чтобы мириться, и мирились для того, чтобы снова ссориться.
Тогда рассуждают: «
Как ты, Николаша, думаешь, ему ведь больше надо будет денег
посылать».
— Позвольте-с, позвольте, я в первый раз
как пришел по этому делу в церковь, подал записочку о бежавшей рабе и полтинник, священник и стали служить Иоанну Воинственнику, так оно после и
шло.
Ревизор Борноволоков, ступив на ноги из экипажа, прежде чем дойти до крыльца, сделал несколько шагов быстрых, но неровных, озираясь по сторонам и оглядываясь назад,
как будто он созерцал город и даже любовался им, а Термосесов не верхоглядничал, не озирался и не корчил из себя первое лицо, а
шел тихо и спокойно у левого плеча Борноволокова.
— Вы вон школы заводите, что же? по-настоящему,
как принято у глупых красных петухов, вас за это, пожалуй, надо хвалить, а
как Термосесов практик, то он не станет этого делать. Термосесов говорит: бросьте школы, они вредны; народ, обучаясь грамоте, станет святые книги читать. Вы думаете, грамотность к разрушающим элементам относится? Нет-с. Она
идет к созидающим, а нам надо прежде все разрушить.
— Да, и на кой черт она нам теперь, революция, когда и так без революции дело
идет как нельзя лучше на нашу сторону… А вон ваш сынишка, видите, стоит и слушает. Зачем вы ему позволяете слушать, что большие говорят.
Он
как… настоящий ураган…
идет… палит, жжет…
— Так-с; стойте на том, что все надо подобрать и подтянуть, и благословите судьбу, что она
послала вам Термосесова, да держитесь за него,
как Иван Царевич за Серого Волка. Я вам удеру такой отчет, такое донесение вам сочиню, что враги ваши, и те должны будут отдать вам честь и признают в вас административный гений.
Дьякон обиделся и подумал: «Ох, не надо бы мне, кажется, с ним якшаться!» Но
как они сейчас вслед за этим отправились по домам, то и он не отбился от компании. Семейство почтмейстера, дьякон, Варнава, Термосесов и Бизюкина
шли вместе. Они завели домой почтмейстершу с дочерьми, и здесь, у самого порога комнаты, Ахилла слышал,
как почтмейстерша сказала Термосесову...
Бизюкина сконфузилась. Она
как нарочно нынче забыла
послать за вином и теперь вспомнила, что со стола от обеда приняли последнюю, чуть не совсем пустую, бутылку хересу. Термосесов заметил это смущение и сказал...
Он
пошел в конюшню и сам задал двойную порцию овса паре своих маленьких бурых лошадок и тихо
шел через двор в комнаты,
как вдруг неожиданно увидал входившего в калитку рассыльного солдата акцизного Бизюкина. Солдат был с книгой.
— Право, — заговорила почтмейстерша с непритворными нервными слезами на глазах. — Право… я говорю, что ж, он здесь один… я его люблю,
как сына; я в этом не ошибаюсь, и
слава богу, что я это прочитала.
Даже по-видимому совершенно умершее здесь оживает: вон тонкая сухая орешина; ее опалила молонья, но на ее кожуре выше корня,
как зеленым воском, выведен «Петров крест», и отсюда опять
пойдет новая жизнь.
Облачко точно прямо
шло на коня и, настигнув его, вдруг засновало, вскурилось и разнеслось,
как дым пушечного жерла.
— Да по распоряжению самого обер-протопресвитера Бажанова послан придворный регент по всей России для царской певческой басов выбирать. В генеральском чине он и ордена имеет, и даром что гражданский, а ему архиерей все равно что ничего, потому что ведь у государя и кучер, который на козлах ездит, и тот полковник. Ну-с, а приказано ему, этому регенту,
идти потаенно, вроде
как простолюдину, чтобы баса при нем не надюжались, а по воле бы он мог их выслушать.
Протопоп опять поцеловал женины руки и
пошел дьячить, а Наталья Николаевна свернулась калачиком и заснула, и ей привиделся сон, что вошел будто к ней дьякон Ахилла и говорит: «Что же вы не помолитесь, чтоб отцу Савелию легче было страждовать?» — «А
как же, — спрашивает Наталья Николаевна, — поучи,
как это произнести?» — «А вот, — говорит Ахилла, — что произносите: господи, ими же веси путями спаси!» — «Господи, ими же веси путями спаси!» — благоговейно проговорила Наталья Николаевна и вдруг почувствовала,
как будто дьякон ее взял и внес в алтарь, и алтарь тот огромный-преогромный: столбы — и конца им не видно, а престол до самого неба и весь сияет яркими огнями, а назади, откуда они уходили, — все будто крошечное, столь крошечное, что даже смешно бы, если бы не та тревога, что она женщина, а дьякон ее в алтарь внес.
Как только им делается по вас очень скучно, они в ту пору возьмут своего Какваску на руки и
идут к почтовой станции, сядут на крылечко и ждут.
Полагайтесь так, что хотя не можете вы молиться сами за себя из уездного храма, но есть у вас такой человек в столице, что через него
идет за вас молитва и из Казанского собора, где спаситель отечества, светлейший князь Кутузов погребен, и из Исакиевского, который весь снаружи мраморный, от самого низа даже до верха, и столичный этот за вас богомолец я, ибо я, четши ектению велегласно за кого положено возглашаю, а про самого себя шепотом твое имя, друже мой, отец Савелий, потаенно произношу, и молитву за тебя самую усердную отсюда
посылаю Превечному, и жалуюсь,
как ты напрасно пред всеми от начальства обижен.
— И взаправду теперь, — говорил он, — если мы от этой самой ничтожной блохи
пойдем дальше, то и тут нам ничего этого не видно, потому что тут у нас ни книг этаких настоящих, ни глобусов, ни труб, ничего нет. Мрак невежества до того, что даже, я тебе скажу, здесь и смелости-то такой,
как там, нет, чтоб очень рассуждать! А там я с литератами, знаешь, сел, полчаса посидел, ну и вижу, что религия,
как она есть, так ее и нет, а блоха это положительный хвакт. Так по науке выходит…
В доме покойника одна толпа народа сменяла другую: одни
шли, чтоб отдать последний поклон честному гробу, другие, чтобы посмотреть,
как лежит в гробе священник.
Чтение над усопшим дело не мудрое; люди, маломальски привычные к этому делу, исполняют его без малейшего смущения; но при всем том и здесь,
как во всяком деле, чтоб оно
шло хорошо, нужно соблюдать некоторые практические приемы.
Весь облитый слезами, Ахилла обтер бумажным платком покрытый красными пятнами лоб и судорожно пролепетал дрожащими устами: «В мире бе и мир его не позна»… и вдруг, не находя более соответствующих слов, дьякон побагровел и,
как бы ловя высохшими глазами звуки, начертанные для него в воздухе, грозно воскликнул: «Но возрят нань его же прободоша», — и с этим он бросил горсть земли на гроб, снял торопливо стихарь и
пошел с кладбища.
Товарищи наблюдали,
как из вытапливаемых бурлаков валил пар, и они уцелели и
пошли на выкормку.
— Ну,
какой там еще святотатец? Это он с голоду. Ей-богу отпустите! Пусть он домой
идет.