Неточные совпадения
Я видел,
как его грандиозная, внушающая фигура в беспредельной, подпоясанной ремнем волчьей шубе поднялась на крыльцо; видел,
как в окне моталась тень его высокого кока и
как потом он тотчас же
вышел назад к экипажу, крикнул ямщику: «не смей отпрягать» и объявил матушке, что на почтовой станции остановиться ночевать невозможно, потому что там проезжие ремонтеры играют в карты и пьют вино; «а ночью, — добавлял наш провожатый, — хотя они и благородные, но у них наверное случится драка».
Чуть только она
вышла, смотритель тотчас же выкарабкался, встряхнулся,
как пудель, и тоже исчез.
Дядя, узнав о таком неожиданном родственном набеге,
выслал дворецкого объявить тетке, что он не знает, по
какому бы такому делу им надобно было свидеться.
Дядя нимало этим не смутился и опять
выслал в зал к тетке того же самого дворецкого с таким ответом, что князь, мол, рождению своему не радуются и поздравления с оным принимать не желают, так
как новый год для них ничто иное,
как шаг к смерти.
Едва кончилась эта сладкая речь,
как из задних рядов
вышел Калатузов и начал рассказывать все по порядку ровным и тихим голосом. По мере того
как он рассказывал, я чувствовал, что по телу моему рассыпается
как будто горячий песок, уши мои пылали, верхние зубы совершенно сцеплялись с нижними; рука моя безотчетно опустилась в карман панталон, достала оттуда небольшой перочинный ножик, который я тихо раскрыл и, не взвидя вокруг себя света, бросился на Калатузова и вонзил в него…
И вот не успел я
выйти на свои поиски,
как вижу, передо мною вдруг стала какая-то старушка.
Положение мое делалось еще беспомощнее, и я решился во что бы то ни стало отсюда не
выходить. Хотя, конечно, и квартира Леонида Григорьевича была не бог знает
какое надежное убежище, но я предпочитал оставаться здесь, во-первых, потому, что все-таки рассчитывал на большую помощь со стороны Постельникова, а во-вторых,
как известно, гораздо выгоднее держаться под самою стеной, с которой стреляют, чем отбегать от нее, когда вовсе убежать невозможно.
Я просидел около десяти дней в какой-то дыре, а в это время
вышло распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни в
какой другой университет не принимать; затем меня посадили на тройку и отвезли на казенный счет в наш губернский город под надзор полиции, причем, конечно, утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет, дело мое не довели до ведома высшей власти. Сим родительским мероприятием положен был предел учености моей.
— Смотрим, да
как ты усмотришь, — от школ ее отогнали, она кинулась на колокола собирать, и колокола
вышли тоже не звонки. Следим, любезный друг, зорко следим, но деятельность-то стала уж очень обширна, — не уследишь.
Ну, думаю себе, этакой кипучей деятельности нигде, ни в
какой другой стране, на обоих полушариях нет. В целую неделю человек один только раз имеет десять минут свободного времени, да
выходит, что и тех нет!.. Уж этого приятеля, бог с ним, лучше не беспокоить.
— Потому,
как у них промеж собой все несогласие
выходит в пирогах.
— Это, — отвечает мой приказчик, — у них, у духовенства, нынче больше все происходит с отчаянности, так
как на них теперь закон
вышел, чтоб их сокращать; где два было, говорят, один останется…
«
Как по недостаточности моего звания, — говорю, — владыко святый, жена моя каждый вечер, по неимению работницы, отправляется для доения коровы в хлев, где хранится навоз, то я, содержа на руках свое малое грудное дитя, плачущее по матери и просящее груди, —
как груди дать ему не имею и чем его рассеять, не знаю, — то я, не умея настоящих французских танцев, так с сим младенцем плавно пожидовски прискакую по комнате и пою ему: „тра-та-та, тра-та-та,
вышла кошка за кота“ или что другое в сем роде невинного содержания, дабы оно было утешно от сего, и в том вся вина моя».
«Было, — говорю, — сие так, что племянница моя, дочь брата моего, что в приказные
вышел и служит советником, приехав из губернии, начала обременять понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в ничтожество, а женский над нами будет властвовать и господствовать; то я ей на это возразил несколько апостольским словом, но
как она на то начала, громко хохоча, козлякать и брыкать, книги мои без толку порицая, то я, в книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен, то я, не зная, что на все ее слова ей отвечать, сказал ей: „Буде ты столь превосходно умна, то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь наученною“; но тут, владыко, и жена моя, хотя она всегда до сего часа была женщина богобоязненная и ко мне почтительная, но вдруг тоже к сей племяннице за женский пол присоединилась, и зачали вдвоем столь громко цокотать,
как две сороки, „что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки
как захотим, так обманываем“, то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул...
Проповеди о посте или о молитве говорить они уже не могут, а всё
выйдут к аналою, да экспромту о лягушке: «
как, говорят, ныне некие глаголемые анатомы в светских книгах о душе лжесвидетельствуют по рассечению лягушки», или «сколь дерзновенно, говорят, ныне некие лжеанатомы по усеченному и электрическою искрою припаленному кошачьему хвосту полагают о жизни»… а прихожане этим смущались, что в церкви, говорят, сказывает он негожие речи про припаленный кошкин хвост и лягушку; и дошло это вскоре до благочинного; и отцу Ивану экспромту теперь говорить запрещено иначе
как по тетрадке, с пропуском благочинного; а они что ни начнут сочинять, — всё опять мимоволыю или от лягушки, или — что уже совсем не идуще — от кошкина хвоста пишут и, главное, всё понапрасну, потому что говорить им этого ничего никогда не позволят.
Вон материалисты невесть
как радовались работам над мозгами, а что
вышло?
Выходит, что все это никуда не годилось, кроме
как на смех…
— Да, от нас требуют соображений:
как бы соорудить народу епанчу из тришкина кафтана? Портные, я слышал, по поводу такой шутки говорят: «что если это выправить, да переправить, да аршин шесть прибавить, то
выйдет и епанча на плеча».
Но тем не менее есть же свои администраторские приемы, где я могу, не
выходя из… из… из круга приличий, заставить… или…
как это сказать… склонить…
— Прежде цвета были разные, кто
какие хотел, а потом был старичок губернатор — тот велел всё в одинаковое, в розовое окрасить, а потом его сменил молодой губернатор, тот приказал сделать всё в одинаковое, в мрачно-серое, а этот нынешний
как приехали: «что это, — изволит говорить, — за гадость такая! перекрасить все в одинаковое, в голубое», но только оно по розовому с серым в голубой не
вышло, а выяснилось,
как изволите видеть, вот этак под утиное яйцо.
— Потому сто губельнатолша всегда тут зе вельтится: Фольтунатову, подлецу, это на луку: ему она не месяет; потому сто он пли ней налёсно о лазных вздолях говолит:
как детей в летолтах плиготовлять и тому подобное, а сам подсовывает ее музу сто хоцет к подписи, мелзавец, а я долзен был дело лясказать, что я за день плолюстлиловал, кто о цем писет, — а она не
выходит.
Я нацинаю говолить и, наконец, забываю, сто это она, а не он, и говолю, сто Фуфаевский послал своему блату в Польсу, письмо, стоб он
выслал ему сюда для губельнатолсы симпатицескую польскую блошку, стобы под платьем носить; а она
как вскочит… «Глегуал! — кличит, лясполядись сейцас его уволить! он меня обидел», — и с тех пол меня в дом не плинимают.
— Со мной, — хвалюсь, — поступили тоже не хуже, чем с вами, довольно решительно, — и рассказываю ему,
как меня
выслали.
И стал мой дядя веселый, речистый: пошел вспоминать про Брюллова,
как тот, уезжая из России, и платье, и белье, и обувь по сю сторону границы бросил; про Нестора Васильевича Кукольника, про Глинку, про актера Соленика и Ивана Ивановича Панаева,
как они раз, на Крестовском, варили такую жженку, что у прислуги от одних паров голова кругом шла; потом про Аполлона Григорьева со Львом Меем,
как эти оба поэта, по вдохновению, одновременно друг к другу навстречу на Невский
выходили, и потом презрительно отозвался про нынешних литераторов и художников, которые пить совсем не умеют.
—
Как же-с, — говорит, — приходили: они и утром два раза приходили, и в пять часов вечера были, и сейчас опять только
вышли, и снова обещали часов в одиннадцать быть.