Неточные совпадения
Среди таких занятий нашей компании, о которых я рассказываю, под окнами послышался шум от подъехавшего экипажа
и вслед за
тем стук в ворота
и говор. Няня взглянула в окно
и сказала...
Но генеральша отклонила матушкино хлебосольство, объяснив, все в
том же неприступном тоне, что она разогретого не кушает
и чаю не пьет, что для нее сейчас сварят кофе в ее кофейнике, а пока… она в это время обратилась к Петру Ивановичу
и сказала...
Тогда, в
те мрачные времена бессудия
и безмолвия на нашей земле, все это казалось не только верхом остроумия, но даже вменялось беспокойному старику в высочайшую гражданскую доблесть,
и если бы он кого-нибудь принимал,
то к нему всеконечно многие бы ездили на поклонение
и считали бы себя через
то в опасном положении, но у дяди, как я
сказал, дверь была затворена для всех,
и эта-то недоступность делала его еще интереснее.
Прислонясь к спинке кресла, на котором застал меня дядя, я не сомневался, что у него в кармане непременно есть где-нибудь ветка омелы, что он коснется ею моей головы,
и что я тотчас скинусь белым зайчиком
и поскачу в это широкое поле с темными перелогами, в которых растлевается флером весны подернутый снег, а он скинется волком
и пойдет меня гнать… Что шаг,
то становится все страшнее
и страшнее…
И вот дядя подошел именно прямо ко мне, взял меня за уши
и сказал...
— Нет таких средств,
и если даже не ошибаюсь,
то, мне кажется, нет таких физических средств, —
сказал в ответ ему, вздохнувши, другой маленький мальчик.
— А кто это
сказал —
тот дурак, — заметил возмужалым голосом некто Калатузов, молодой юноша лет восемнадцати, которого нежные родители бог весть для чего продержали до этого возраста дома
и потом привезли для
того, чтобы посадить рядом с нами во второй класс.
Калатузов пригинался
то к одному из них,
то к другому
и, получая вместо определительных слов какое-то жужжание, вышел, наконец, из терпения
и сказал...
— Это не может быть, —
сказал директор, — чтобы вы все были так безнравственны, низки, чтобы желать подвергнуть себя такому грубому наказанию. Я уверен, что между вами есть благородные, возвышенные характеры,
и начальство вполне полагается на их благородство: я отношусь теперь с моим вопросом именно только к таким,
и кто истинно благороден, кто мне объяснит эту историю,
тот поедет домой сейчас же, сию же минуту!
Через
ту же лестницу мы снова спустились на двор, где я хотел раскланяться с Постельниковым, не имея, впрочем, никакого определенного плана ни переезжать на квартиру к его сестре, ни улизнуть от него; но Леонид Григорьевич предупредил меня
и сказал...
Мы сели
и понеслись. Во всю дорогу до Никитских ворот капитан говорил мне о своем житье, о службе, о бывающих у него хорошеньких женщинах, о
том, как он весело живет,
и вдруг остановил кучера, указал мне на одни ворота
и сказал...
Однако я должен вам
сказать, что совесть моя была неспокойна: она возмущалась моим образом жизни,
и я решил во что бы
то ни стало выбраться из этой компании; дело стояло только за
тем, как к этому приступить? Как
сказать об этом голубому купидону
и общим друзьям?.. На это у меня не хватило силы,
и я все откладывал свое решение день ото дня в сладостной надежде, что не подвернется ли какой счастливый случай
и не выведет ли он меня отсюда, как привел?
—
Скажите, бога ради,
и тот, — говорю, — был не боек.
«Было, — говорю, — сие так, что племянница моя, дочь брата моего, что в приказные вышел
и служит советником, приехав из губернии, начала обременять понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в ничтожество, а женский над нами будет властвовать
и господствовать;
то я ей на это возразил несколько апостольским словом, но как она на
то начала, громко хохоча, козлякать
и брыкать, книги мои без толку порицая,
то я, в книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен,
то я, не зная, что на все ее слова ей отвечать,
сказал ей: „Буде ты столь превосходно умна,
то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь наученною“; но тут, владыко,
и жена моя, хотя она всегда до сего часа была женщина богобоязненная
и ко мне почтительная, но вдруг тоже к сей племяннице за женский пол присоединилась,
и зачали вдвоем столь громко цокотать, как две сороки, „что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки как захотим, так обманываем“,
то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул...
Но
скажите, бога ради, разве меньшая несообразность утверждать, что у человека нет свободной воли, что он зависит от молекул
и от нервных узлов,
и в
то же самое время мстить ему за
то, что он думает или поступает так, а не этак?
Если все дело в наших молекулах
и нервах,
то люди ни в чем не виноваты, а если душевные движения их независимы,
то «правители всегда впору своему народу», как
сказал Монтескье; потом ведь… что же такое
и сами правители?
Становой снова улыбнулся, беззаботно
и бодро крякнув, отвечал, что год
тому назад ему лучшие врачи в Петербурге
сказали, что он больше двух лет не проживет.
А сердиться на
то, что вы мне этого не сообщаете, — я не смею: вы хозяин, вы имеете право
сказать мне об этом
и имеете право не
сказать.
— Начали, — говорит, — расспрашивать: «Умирает твой барин или нет?» Я говорю: «Нет, слава богу, не умирает». — «
И на ногах, может быть, ходит?» — «На чем же им, отвечаю,
и ходить, как не на ногах». Доктор меня
и поругал: «Не остри, — изволили
сказать, — потому что от этого умнее не будешь, а отправляйся к своему барину
и скажи, что я к нему не пойду, потому что у кого ноги здоровы,
тот сам может к лекарю прийти».
— Я вам мое мнение
сказал, — отвечал лекарь. — Я себе давно решил, что все хлопоты об устройстве врачебной части в селениях ни к чему не поведут, кроме обременения крестьян,
и давно перестал об этом думать, а думаю о лечении народа от глупости, об устройстве хорошей, настоящей школы, сообразной вкусам народа
и настоящей потребности,
то есть чтобы все эти гуманные принципы педагогии прочь, а завести школы, соответственные нравам народа, спартанские, с бойлом.
— Нет, к ней не ходите: ее в деревни не берут; она только офицерам, которые стоят с полком, деньги под залог дает да скворцов учит говорить
и продает их купцам. Вот становой у нас был Васильев,
тот, может быть,
и мог бы вам что-нибудь
сказать, он в душевных болезнях подавал утешение, умел уговаривать терпеть, — но
и его, на ваше несчастие, вчерашний день взяли
и увезли в губернский город.
— Ну, как знаешь; только послушай же меня: повремени, не докучай никому
и не серьезничай. Самое главное — не серьезничай, а
то, брат… надоешь всем так, — извини, — тогда
и я от тебя отрекусь. Поживи, посмотри на нас: с кем тут серьезничать-то станешь? А я меж
тем губернаторше
скажу, что способный человек приехал
и в аппетит их введу на тебя посмотреть, — вот тогда ты
и поезжай.
Я узнал при сем случае, что Авдотья Гордевна бела как сахар, вдова тридцати лет
и любит наливочку, а когда выпьет,
то становится так добра, что хоть всю ее разбери тогда, она слова не
скажет.
— Нет, — отвечал Дергальский, — не имею… Я слихал, сто будто нас полицеймейстель своих позальных солдат от всех болезней келосином лечит
и очень холосо; но будто бы у них от этого животы насквозь светятся; однако я боюсь это утвельздать, потому сто, мозет быть, мне все это на смех говолили, для
того, стоб я это ласпустил, а потом под этот след хотят сделать какую-нибудь действительную гадость,
и тогда пло
ту уз нельзя будет
сказать. Я тепель остолозен.
— «Стяните вы ее, Россию-то, а
то ведь она у вас р-а-с-с-ы-п-е-т-с-я!» — привел он из тургеневской брошюры
и снова захохотал. — Вы, впрочем, сами здесь, кажется, насчет стягиванья… липким пластырем, что ли ее, Федорушку, спеленать хотите? — обратился он ко мне, отирая выступившие от смеха слезы. —
Скажите бога ради, что такое вы задумали нам приснастить.
— Ну,
скажите, ради бога, не тонкая ли бестия? — воскликнул, подскочив, генерал. — Видите, выдумал какой способ! Теперь ему все будут кланяться, вот увидите,
и заискивать станут. Не утаю греха — я ему вчера первый поклонился: начнете, мол, нашего брата солдата в одном издании ругать, так хоть в другом поддержите. Мы, мол, за
то подписываться станем.
— Я этого не
сказал, мое… Что мое,
то, может быть, немножко
и страдает, но ведь это кратковременно,
и потом все это плоды нашей цивилизации (вы ведь, конечно, знаете, что увеличение числа помешанных находится в известном отношении к цивилизации: мужиков сумасшедших почти совсем нет), а зато я, сам я (Васильев просиял радостью), я спокоен как нельзя более
и… вы знаете оду Державина «Бессмертие души»?
— Ничего, — говорит, — не знаю зачем, а только очень сожалели, что не застали, даже за головы хватались: «что мы, говорят, теперь генералу
скажем?»
и с
тем и уехали. Обещали завтра рано заехать, а я, — говорит, — сюда
и побежал, чтоб известить.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Когда бы жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — //
То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, //
И был бы счастлив… сколько мог!
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да
и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».