Неточные совпадения
Мы все привстали в страхе и ужасе и решительно не
знали, что это за Наполеон такой набежал и
как нам себя при нем держать; а смотритель все падал и снова поднимался для того, чтобы снова падать, между тем
как шуба все косила и косила.
Дядя,
узнав о таком неожиданном родственном набеге, выслал дворецкого объявить тетке, что он не
знает, по
какому бы такому делу им надобно было свидеться.
— Это
как вы хотите, — отвечал спокойно Калатузов, но, заметив, что непривычный к нашим порядкам учитель и в самом деле намеревается бестрепетною рукой поставить ему «котелку», и сообразив, что в силу этой отметки, он, несмотря на свое крупное значение в классе, останется с ленивыми без обеда, Калатузов немножко привалился на стол и закончил: — Вы запишете мне нуль, а я на следующий класс буду все
знать.
— Извольте, — отвечал Калатузов и, глядя преспокойно в книгу, начал,
как теперь помню, следующее определение: «Бранденбургия была», но на этом расхохотавшийся учитель остановил его и сказал, что читать по книге вовсе не значит
знать.
— Но позвольте же
узнать,
как же это? Есть зерна ржаные, овсяные, пшеничные.
Какое же зерно Пруссия?
«Черт
знает, чего этот человек так нахально лезет ко мне в дружбу?» — подумал я и только что хотел привстать с кровати,
как вдруг двери моей комнаты распахнулись, и в них предстал сам капитан Постельников. Он нес большой крендель, а на кренделе маленькую вербочку. Это было продолжение подарков на мое новоселье, и с этих пор для меня началась новая жизнь, и далеко не похвальная.
— Позволь, — говорю, —
как же мне успокоиться, когда меня сейчас могут сослать, и я даже не
знаю за что?
— Да я, — говорю, — я именно это-то и хочу
знать,
каким образом могли дознаться про то, что я всего позавчера с глаз на глаз взял у тебя книжку?
Меня вдруг и зовут: я ничего не
знаю, являюсь
как был — и прямо поехал за это на гауптвахту.
У нас в деревне уже
знали о моем несчастии. Известие об этом дошло до дядина имения через чиновников, которым был прислан секретный наказ, где мне дозволить жить и
как наблюдать за мною. Дядя тотчас понял в чем дело, но от матушки половину всего скрыли. Дядя возмутился за меня и, бог
знает сколько лет не выезжая из деревни, тронулся сам в губернский город, чтобы встретить меня там, разузнать все в подробности и потом ехать в Петербург и тряхнуть в мою пользу своими старыми связями.
Я спал безмятежно сном совершенно мертвым,
каким только можно спать после тысячеверстного пути на перекладной телеге, и вдруг сквозь этот невероятный сон я услышал заупокойное пение «Святый Боже», затем ужасный, потрясающий крик, стон, вопль — не
знаю,
как вам и назвать этот ужасный звук, от которого еще сейчас ноет мозг костей моих…
«Ах ты, ракалья этакая! — подумал я, — еще он сомневается… „если он чем-нибудь меня обидел“! Да и зачем он очутился здесь и говеет
как раз в той же церкви, где и я?.. А впрочем, думаю: по-христиански я его простил и довольно; больше ничего не хочу про него ни
знать, ни ведать». Но вот-с причастился я, а Постельников опять предо мною в новом мундире с жирными эполетами и поздравляет меня с принятием Святых Таин.
— Не сердись, — говорит, — пожалуйста, Филимоша; я, ей-богу, всегда тебя любил; но я совсем неспособен к этой службе и оттого, черт меня
знает,
как медленно и подвигаюсь.
— Да
как же, — говорит, — не
узнать? Ведь у нас это по реестрам видно.
— Тс! тс! не сметь! молчать! тс! ни слова больше! — замахал на меня обеими руками генерал,
как бы стараясь вогнать в меня назад вылетевшие из моих уст слова. — Я вам дам здесь рассуждать о вашей Великой Екатерине! Тссс! Что такое ваша Великая Екатерина? Мы лучше вас
знаем, что такое Великая Екатерина!.. черная женщина!.. не сметь, не сметь про нее говорить!..
— Нет, уж это, — говорит, — мне обстоятельно известно; вы даже обо мне никогда ничего не говорите, и тогда, когда я к вам,
как к товарищу, с общею радостною вестью приехал, вы и тут меня приняли с недоверием; но Бог с вами, я вам все это прощаю. Мы давно знакомы, но вы, вероятно, не
знаете моих правил: мои правила таковы, чтобы за всякое зло платить добром.
Два-три дня я прожил так, на власть Божию, но в большом расстройстве, и многим, кто видел меня в эти дни, казался чрезвычайно странным. Совершеннее притворяться меланхоликом,
как выходило у меня без всякого притворства, было невозможно. На третий день ко мне нагрянула комиссия, с которой я, в крайнем моем замешательстве, решительно не
знал, что говорить.
Прежде всего мне пришлось, разумеется, поблагоговеть пред Петербургом; город
узнать нельзя: похорошел, обстроился, провел рельсы по улицам, а либерализм так и ходит волнами,
как море; страшно даже,
как бы он всего не захлестнул,
как бы им люди не захлебнулись!
— Ну так
как же, мол, ты мне говоришь, что никого нет? Я даже
знаю этого Локоткова. (Это, если вы помните, тот самый мой старый товарищ, что в гимназии француза дразнил и в печки сало кидал.) Ты, — приказываю, — вели-ка мне завтра дрожки заложить: я к нему съезжу.
— Мужики было убить его за это хотели, а начальство этим пренебрегло; даже дьячка Сергея самого за это и послали в монастырь дрова пилить, да и то сказали, что это еще ему милость за то, что он глуп и не
знал, что делал. Теперь ведь, сударь, у нас не то
как прежде: ничего не разберешь, — добавил, махнув с неудовольствием рукою, приказчик.
— Между собою, — любопытствую, —
как вы теперь, батюшка, живете? — потому что я
знал, всегда бывало здесь,
как и везде: где два причта, там и страшная, бескровная война.
«
Как по недостаточности моего звания, — говорю, — владыко святый, жена моя каждый вечер, по неимению работницы, отправляется для доения коровы в хлев, где хранится навоз, то я, содержа на руках свое малое грудное дитя, плачущее по матери и просящее груди, —
как груди дать ему не имею и чем его рассеять, не
знаю, — то я, не умея настоящих французских танцев, так с сим младенцем плавно пожидовски прискакую по комнате и пою ему: „тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота“ или что другое в сем роде невинного содержания, дабы оно было утешно от сего, и в том вся вина моя».
«Было, — говорю, — сие так, что племянница моя, дочь брата моего, что в приказные вышел и служит советником, приехав из губернии, начала обременять понятия моей жены, что якобы наш мужской пол должен в скорости обратиться в ничтожество, а женский над нами будет властвовать и господствовать; то я ей на это возразил несколько апостольским словом, но
как она на то начала, громко хохоча, козлякать и брыкать, книги мои без толку порицая, то я, в книгах нового сочинения достаточной практики по бедности своей не имея, а чувствуя, что стерпеть сию обиду всему мужскому колену не должен, то я, не
зная, что на все ее слова ей отвечать, сказал ей: „Буде ты столь превосходно умна, то скажи, говорю, мне такое поучение, чтоб я признал тебя в чем-нибудь наученною“; но тут, владыко, и жена моя, хотя она всегда до сего часа была женщина богобоязненная и ко мне почтительная, но вдруг тоже к сей племяннице за женский пол присоединилась, и зачали вдвоем столь громко цокотать,
как две сороки, „что вас, говорят, больше нашего учат, а мы вас все-таки
как захотим, так обманываем“, то я, преосвященный владыко, дабы унять им оное обуявшее их бессмыслие, потеряв спокойствие, воскликнул...
Матушка говорит: «Маркел Семеныч, ты лучше послушай-ка, что дьякон-то
как складно для тебя говорит: помирись ты с отцом Иваном!» А отец Маркел
как заскачет на месте: «
Знаю, говорит, я вас,
знаю, что вы за люди с дьяконом-то». И что же вы, сударь, после сего можете себе представить? Вдруг, сударь мой, вызывает меня через три дня попадья, Марфа Тихоновна, через мою жену на огород.
Ведь это с их стороны ничего более,
как одна глупая забывчивость, что сколько лет со мною священнодействуют, а не
знают,
как их дьякона зовут!
Я отвечаю, что он-то прав и что я действительно с удовольствием возьмусь за поручаемое мне дело и сделаю все, что в силах, но только жалею, что очень мало
знаю условия теперешнего сельского быта в России, и добавил, что большой пользы надо бы ожидать лишь от таких людей,
как он и другие, на глазах которых начались и совершаются все нынешние реформы.
Я крайне заинтересовался моим гостем и говорю ему, что любопытствую
знать,
какого мнения держится он об этом сам?
Но
какие же спиритские бредни, когда ведь он сам этой книги не читал и даже не
знает, что Фламмарион профессор астрономии?
Думаю: черт
знает, пожалуй, чего доброго, и действительно умрет, и за нее,
как за что путное, под суд попадешь, что не подал помощи.
—
Как, — говорю, — Васильева-то увезли! За что же это? Я его
знаю — казалось, такой прекрасный человек…
— По-моему, дело это очень нетрудно уладить; но здесь,
как и во всяком деле, нужна решительность, а ее у нас,
знаете… ее-то у нас и нет нигде, где она нужна.
— Помилуйте,
как же не
знать!
— Ну,
как знаешь; только послушай же меня: повремени, не докучай никому и не серьезничай. Самое главное — не серьезничай, а то, брат… надоешь всем так, — извини, — тогда и я от тебя отрекусь. Поживи, посмотри на нас: с кем тут серьезничать-то станешь? А я меж тем губернаторше скажу, что способный человек приехал и в аппетит их введу на тебя посмотреть, — вот тогда ты и поезжай.
В городе заговорили, что «судья молодец», а через неделю полицеймейстер стал рассказывать, что будто «после того
как у него побывал случайно по одному делу этот мировой судья, у него, полицеймейстера, пропали со стола золотые часы, и пропали так, что он их и искать не может, хотя
знает, где они».
Я
узнал при сем случае, что Авдотья Гордевна бела
как сахар, вдова тридцати лет и любит наливочку, а когда выпьет, то становится так добра, что хоть всю ее разбери тогда, она слова не скажет.
Но, впрочем, я и в этом случае способен не противоречить: учредите закрытую баллотировку, и тогда я не утаюсь, тогда я выскажусь, и ясно выскажусь; я буду
знать тогда, куда положить мой шар, но… иначе высказываться и притом еще высказываться теперь именно, когда начала всех, так сказать, направлений бродят и имеют более или менее сильных адептов в самых влиятельных сферах, и кто восторжествует — неизвестно, — нет-с, je vous fais mon compliment, [Благодарю вас — Франц.] я даром и себе, и семье своей головы свернуть не хочу, и… и, наконец, — губернатор вздохнул и договорил: — и, наконец, я в настоящую минуту убежден, что в наше время возможно одно направление — христианское, но не поповско-христианское с запахом конопляного масла и ладана, а высокохристианское,
как я его понимаю…
О чем бишь она хотела от тебя,
как от способного человека,
узнать?..
— Ну, а успел обещать, так умей сам и исполнять
как знаешь.
На что мне было
знать все это, и
какая польза мне из всех этих предостережений?
Да он и сам не
знает, на
какой гвоздок себя повесить.
Знаете,
как покойный Панин Великой Екатерине отвечал на вопрос: чем сей край управляется?
—
Как же, — отвечаю, — очень хорошо его
знаю.
Записка не пишется, да и что писать, сам не
знаю, а уж в уме у меня начали зарождаться лукавые замыслы,
как бы свалить это дело с плеч долой.
Это было письмо Фортунатова к предводителю моего уезда. Касающаяся до меня фраза заключалась в следующем: «Кстати, к вам, по соседству, приехал помещик Орест Ватажков; он человек бывалый за границей и наверно близко
знает,
как в чужих краях устраивают врачебную часть в селениях. Прихватите-ка и его сюда: дело это непременно надо свалить к черту с плеч».
Черт его
знает, откуда он проезжал мимо квартиры злосчастного Дергальского, и по
какому праву он, с самой возмутительной фамильярностью, погрозил мне, шутя, пальцем, и в силу чего он счел себя вправе назвать меня интриганом.
— Ну все-таки,
знаете, я нахожу, что еще сильно… все-таки лекарство, и внутрь пускать его нехорошо; а я,
как принесу из гомеопатической аптеки скляночку, у себя ее на окно за занавеску ставлю, оно там и стоит: этак и жена спокойна, и я выздоравливаю.
Что,
как и почему? ничего этого не
знаю, но приехал полицеймейстер и попросил меня уехать.
— Я этого не сказал, мое… Что мое, то, может быть, немножко и страдает, но ведь это кратковременно, и потом все это плоды нашей цивилизации (вы ведь, конечно,
знаете, что увеличение числа помешанных находится в известном отношении к цивилизации: мужиков сумасшедших почти совсем нет), а зато я, сам я (Васильев просиял радостью), я спокоен
как нельзя более и… вы
знаете оду Державина «Бессмертие души»?
— Интересуюсь, — говорю, —
знать от вас,
как вы это понимаете?
Занимавший нас своими рассказами дядя мой так и затрепетал; да, признаюсь вам, что мы и все-то сами себя нехорошо почувствовали. Страшно,
знаете, не страшно, а все,
как Гоголь говорил, — «трясение ощущается».