Неточные совпадения
Так, в одной жалобе, посланной им в Петербург на местного губернатора, он писал без запятых и точек: «в бытность мою в губернском городе на выборах я однажды встретился с господином начальником губернии и
был изруган им подлецом и мошенником», а в другой раз, в просьбе, поданной в уголовную палату, устроил, конечно с умыслом, в разных местах подчистки некоторых слов в таком порядке, что получил возможность в конце прошения написать следующую оговорку: «а что в сем прошении по почищенному написано, что судившие меня, члены, уголовной, палаты, все, до, одного, взяточники, подлецы, и, дураки, то это все верно и
прошу в том не сомневаться…»
Я всегда
был характера кроткого и
прошу вас не судить обо мне по моей гимназической истории.
— Ах, боже мой, нам почти по дороге. Немножко в сторону, да отчего же? Для друга семь верст не околица, а я —
прошу у вас шестьдесят тысяч извинений — может
быть, и не имею еще права вполне называться вашим другом, но надеюсь, что вы не откажете мне в небольшой услуге.
Я вот вас сейчас подвезу до Никитских ворот и
попрошу о маленьком одолжении, а сам поскорее на службу; а вы зато заведете первое знакомство, и в то же время вам
будет оказана услуга за услугу.
Капитан Постельников теперь, в моем отчаянном положении,
был единственный человек, у которого я мог
просить какого-нибудь разъяснения и какой-нибудь защиты.
Стояло великопостное время; я
был тогда, как говорю вам, юноша теплый и умиленный, а притом же потеря матушки
была еще насвеже, и я очень часто ходил в одну домовую церковь и молился там и пресладко, и преискренно. Начинаю говеть и уж отгавливаюсь — совсем собираюсь подходить к исповеди, как вдруг, словно из театрального люка, выростает предо мною в темном угле церкви господин Постельников и
просит у меня христианского прощения, если он чем-нибудь меня обидел.
— Ах, и вправду! — воскликнул Постельников. — Представьте: сила привычки! Я даже и позабыл: ведь это Трубицын поэт вас Филимоном прозвал… Правда, правда, это он прозвал… а у меня
есть один знакомый, он действительно именинник четырнадцатого декабря, так он даже
просил консисторию переменить ему имя, потому… потому… что… четырнадцатого декабря… Да!.. четырнадцатого…
— Вас зовут Филимон! — воскликнул генерал, сделав еще более круглые глаза и упирая мне в грудь своим указательным пальцем. — Ага! что-с, — продолжал он, изловив меня за пуговицу, — что? Вы думаете, что нам что-нибудь неизвестно? Нам все известно:
прошу не запираться, а то
будет хуже! Вас в вашем кружке зовут Филимоном! Слышите: не запираться, хуже
будет!
Удивился я и
прошу его объяснить мне: отчего же это
будет убыточнее, если с мужика ни за рецепт, ни за лекарство ничего не возьмут?
— И я, мой друг, его люблю, — отозвался губернатор, — но не могу же я его способностям давать больше цены, чем они стоят. Не могу я ему ставить пять баллов, когда ему следует два… только два! Он прекрасный человек, mais il est borné… он ограничен, — перевел мне его превосходительство и добавил, что он велел Фортунатову пустить меня в канцелярию, где мне «всё откроют», и
просил меня
быть с ним без чинов и за чем только нужно — идти прямо к нему, в чем даже взял с меня и слово.
Я вам признаюсь, ведь все ваше поведение для меня
было всегда очень подозрительно; я и сам думал, что вы за господин такой, что ко всем ездите и всех
просите: «посоветуйте мне, бога ради», да все твердите: «народ, села, села, народ»…
— Я, — говорит, — и не настаиваю, что вам
есть до этого дело, но я
прошу у вас помощи и совета.
Он, бедняк, и изъяснялся, и попотел-таки, попотел, пока одолел мою беспонятливость, и зато во всех подробностях открылся, что он желает
быть замеченным генералом Постельниковым и потому хочет преподнести его танцовщице букет и стихи, но что стихи у него вышли очень плохи и он
просит их поправить.
— Я вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он
будет просить прощения.
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно
просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего
прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов
просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Во дни веселий и желаний // Я
был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; //
Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас
прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».