Красивое, часто дышавшее истинным вдохновением и страстью, лицо Истомина стало дерзким, вызывающим и надменным; назло своим врагам и завистникам он начал выставлять на вид и напоказ все выгоды своего положения — квартиру свою он обратил в самую роскошную студию, одевался богато, жил весело, о
женщинах говорил нехотя, с гримасами, пренебрежительно и всегда цинически.
Неточные совпадения
Если вам, читатель, случалось разговаривать рядом с комнатой, в которой сидят двое влюбленных, или если вам случалось беседовать с
женщиной, с которой
говорить хочется и нужно, чтобы другие слышали, что вы не молчите, а в то же время не слыхали, о чем вы
говорите с нею, так вам об этом нечего рассказывать.
Это все было совершенно по-истомински и похоже как две капли воды на его всегдашние отношения к
женщинам. Его правило — он
говорил — всегда такое: без меры смелости, изрядно наглости; поднесите все это
женщине на чувствительной подкладке, да не давайте ей опомниваться, и я поздравлю вас с всегдашним успехом.
— Видите, — начала Софья Ивановна, — вот так-то часто
говорят ничего, ничего; можно,
говорят, и одной
женщине идти, если, дескать, сама не подает повода, так никто ее не тронет; а выходит, что совсем не ничего. Идет, представьте себе, Иденька от сестры, и еще сумерками только; а за нею два господина; один
говорит: «Я ее поцелую», а другой
говорит: «Не поцелуешь»; Идочка бежать, а они за нею; догнали у самого крыльца и поцеловали.
— Мой идол… идол… и-д-о-л! — с страстным увлечением
говорил маленький голос в минуту моего пробуждения. — Какой ты приятный, когда ты стоишь на коленях!.. Как я люблю тебя, как много я тебе желаю счастья! Я верю, я просто чувствую, я знаю, что тебя ждет слава; я знаю, что вся эта мелкая зависть перед тобою преклонится, и
женщины толпами целыми будут любить тебя, боготворить, с ума сходить. Моя любовь читает все вперед, что будет; она чутка, мой друг! мой превосходный, мой божественный художник!
Не помню, я чего-то начиталась, усталая уснула и вижу, что на тебе венок; и что тебя везут в какой-то колеснице; что
женщины все на коленях стоят перед тобою и
говорят про что-то, про славу, про любовь или еще про что-то… а я ничего не умею сказать тебе.
— Странный народ эти
женщины! — как у них это скоро. Я
говорю, как они скоро отцветают-то!
— Оставьте! перестаньте, monsieur Истомин,
говорить такие вздоры! Какие жалобы? Кто слышал эти жалобы от порядочной
женщины? Куда? кому может честная
женщина жаловаться за оскорбление ее чувства?.. Для этих жалоб земля еще слишком тверда, а небо слишком высоко.
В семье Норков так все чего-то и ожидали: ни Ида матери, ни мать Иде не
говорили друг другу ни про какие опасения; но стоило только кому-нибудь при них невзначай произнесть слово «новость», как обе эти
женщины бледнели и окаменевали.
— Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»? Я понимаю, что
женщина говорит контральтом, мужчина — баритоном, так что ж из этого? стоит ли толковать из — за того, чтоб мы говорили контральтом? Стоит ли упрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый?
На вопрос, как им живется, поселенец и его сожительница обыкновенно отвечают: «Хорошо живем». А некоторые каторжные
женщины говорили мне, что дома в России от мужей своих они терпели только озорства, побои да попреки куском хлеба, а здесь, на каторге, они впервые увидели свет. «Слава богу, живу теперь с хорошим человеком, он меня жалеет». Ссыльные жалеют своих сожительниц и дорожат ими.
— Эх, князь! У тебя всегда сальности на уме. Ты же понимаешь, что я не о
женщине говорю, а о человеке, не о мясе, а о душе.
Неточные совпадения
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил,
говорил хрипло, читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем
женщиной.
— Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая
женщина? Спасибо, что случились добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и
говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так
женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе
говорила?
Я думал о той молодой
женщине с родинкой на щеке, про которую
говорил мне доктор…
Надобно заметить, что Грушницкий из тех людей, которые,
говоря о
женщине, с которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела счастие им понравиться.