Неточные совпадения
— И очень дурно
делают,
что нападают, — ответила игуменья.
— В
чем? А вот в слабоязычии, в болтовне, в неумении скрыть от света своего горя и во всяком отсутствии желания помочь ему, исправить свою жизнь,
сделать ее сносною и себе, и мужу.
— Потому,
что люди должны трудиться, а не сидеть запершись, ничего не
делая.
— Кто ж это вам сказал,
что здесь ничего не
делают? Не угодно ли присмотреться самой-то тебе поближе. Может быть, здесь еще более работают,
чем где-нибудь. У нас каждая почти одним своим трудом живет.
Знала я,
что как пристанешь к нему лаской, беспременно он тебе
сделает.
—
Что ты вздор-то говоришь, матушка! Алексей мужик добрый, честный, а ты ему жена, а не метресса какая-нибудь,
что он тебе назло все будет
делать.
— Лизок мой! — и, прежде
чем девушка успела
сделать к нему шаг, споткнулся и упал прямо к ее ногам.
— Выпалить — ну
что же! Где я приказывал выпалить? — Я приказал салют
сделать, как с моста съедут, а вы…
С отъездом ученика в Питер Помада было опять призадумался,
что с собой
делать, но добрая камергерша позвала его как-то к себе и сказала...
— А ты-то
что со мной
делала?
— Вспаривала, —
что ж еще
делать? Опух велик, ничего нельзя
делать.
Этой-то вот травой
что можно
сделать на свете!
— Да, разом, — потому
что разом я понял,
что я человек неспособный
делать то,
что самым спокойным образом
делают другие.
— А так, так наливай, Женни, по другому стаканчику. Тебе, я думаю, мой дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы тебя занимаем. У нас все так,
что поспорим, то будто как и дело
сделаем.
— А! видишь, я тебе, гадкая Женька,
делаю визит первая. Не говори,
что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают. Папа приехал с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
— Помада! Он того мнения,
что я все на свете знаю и все могу
сделать. Вы ему не верьте, когда дело касается меня, — я его сердечная слабость. Позвольте мне лучше осведомиться, в каком он положении?
—
Что ж
делать. Я только узнал о его несчастье и не могу тронуться к нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас должен выехать.
—
Что ж такое, папа! Было так хорошо, мне хотелось повидаться с Женею, я и поехала. Я думала,
что успею скоро возвратиться, так
что никто и не заметит. Ну виновата, ну простите,
что ж теперь
делать?
—
Что ваш папа
делает, Женни? — протянула Зинаида Егоровна.
— Вы здесь ничем не виноваты, Женичка, и ваш папа тоже. Лиза сама должна была знать,
что она
делает. Она еще ребенок, прямо с институтской скамьи и позволяет себе такие странные выходки.
— Да боже мой,
что же я такое
делаю? За какие вины мною все недовольны? Все это за то,
что к Женни на часок проехала без спроса? — произнесла она сквозь душившие ее слезы.
— Если уж я так глупа, maman, то
что ж со мной
делать? Буду
делать глупости, мне же и будет хуже.
—
Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата,
что у меня такая натура. Я ледышка, как вы называли меня в институте, ну и
что ж мне
делать,
что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
— Ты забудь, забудь, — говорила она сквозь слезы, — потому
что я… сама ничего не помню,
что я
делаю. Меня… так сильно… так сильно… так сильно оби… обидели. Возьми… возьми к себе, друг мой! ангел мой хранитель… сох… сохрани меня.
— Полноте,
что вам там дома с своим стариком
делать? У нас вот будет какой гусарчик Канивцов — чудо!
— Это, конечно,
делает тебе честь, — говорила игуменья, обращаясь к сестре Феоктисте: — а все же так нельзя. Я просила губернатора, чтобы тебе твое,
что следует, от свекрови истребовали и отдали.
— Другое дело, если бы оставила ты свое доброе родным, или не родным, да людям, которые понимали бы,
что ты это
делаешь от благородства, и сами бы поучались быть поближе к добру-то и к Богу.
— Ну,
что ж твои там
делают? — спросила игуменья, заварив чай и снова взявшись за чулочные спицы.
— Ну, ты сам можешь
делать что тебе угодно, а это прошу
сделать от меня. А не хочешь, я и сама пошлю на почту, — добавила она, протягивая руку к лежащим деньгам.
— Лиза,
что это ты
делаешь? — спрашивала Гловацкая.
— У нас теперь, — хвастался мещанин заезжему человеку, — есть купец Никон Родионович, Масленников прозывается, вот так человек!
Что ты хочешь, сейчас он с тобою может
сделать; хочешь, в острог тебя посадить — посадит; хочешь, плетюганами отшлепать или так в полицы розгам отодрать, — тоже сичас он тебя отдерет. Два слова городничему повелит или записочку напишет, а ты ее, эту записочку, только представишь, — сичас тебя в самом лучшем виде отделают. Вот какого себе человека имеем!
Девушку как громом поразило известие о неожиданном и странном приезде Лизы в Мерево. Протянув инстинктивно руку к лежавшему на стуле возле ее кровати ночному шлафору, она совершенно растерялась и не знала,
что ей
делать.
— И
что же
делал с вами этот почтенный доктор Майер?
— А
что же мне было
делать? — раздражительно и с гримасой спросила Бахарева.
— Я очень много читаю и не могу не читать. Это у меня какой-то запой.
Что же мне
делать?
Зато теперь, встретив Помаду у одинокой Лизы, она нашла,
что он как-то будто вышел из своей всегдашней колеи. Во всех его движениях замечалась при Лизе какая-то живость и несколько смешная суетливость. Взошел смелой, но тревожной поступью, поздоровался с Женни и сейчас же начал доклад,
что он прочел Милля и
сделал отметки.
— Полно, няня, церемониться, давай, — перебила Женни, чувствуя,
что ей самой нечего
делать, и, севши против старухи, взяла моток на свои руки.
Уездное общество ей было положительно гадко, и она весьма тщательно старалась избегать всякого с ним сближения, но
делала это чрезвычайно осторожно, во-первых, чтобы не огорчить отца, прожившего в этом обществе свой век, а во-вторых, и потому,
что терпимость и мягкость были преобладающими чертами ее доброго нрава.
— Да
что им, матушка, делать-то, как не зубоскалить, — отвечала рассерженная старуха.
По-вашему ведь, вон в духовном ведомстве человек с фамилиею Дюмафис невозможен,
что же с вами
делать.
— Доктор! — сказала Лиза, став после чаю у одного окна. — Какие выводы
делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того,
что вы встречаете в вашей жизни, кажется, очень богатой самыми разнообразными столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому
что меня это очень занимает.
— Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке, а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы,
что им
делать.
— Да, считаю, Лизавета Егоровна, и уверен,
что это на самом деле. Я не могу ничего
сделать хорошего: сил нет. Я ведь с детства в каком-то разладе с жизнью. Мать при мне отца поедом ела за то,
что тот не умел низко кланяться; молодость моя прошла у моего дяди, такого нравственного развратителя,
что и нет ему подобного. Еще тогда все мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем… совсем черт знает
что вышло. Вся смелость меня оставила.
— Нет-с, далеко не то самое. Женщину ее несчастие в браке
делает еще гораздо интереснее, а для женатого мужчины, если он несчастлив,
что остается? Связишки, интрижки и всякая такая гадость, — а любви нет.
—
Что ж
делать! — сказала она, выслушав первый раз отчаянный рассказ Женни. — Береги отца, вот все,
что ты можешь
сделать, а горем уж ничему не поможешь.
— За идею, за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну
что ж
делать: ну, будет солдат!
Что ж
делать? За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю. Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
— Но
что я тут могу
сделать?
— На мужа, батюшка, барину жалобу произносила.
Что же хорошей даме и
делать, как не на мужа жаловаться? — отвечала старуха.