Неточные совпадения
Оттого и ничего не
делаю,
что болтаю.
Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю,
что ничего не
делаю.
Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или
сделать, но как будто он и сам не знал,
что именно…
«Ну
что это за вздор такой я
сделал, — подумал он, — тут у них Соня есть, а мне самому надо».
— Дура-то она дура, такая же, как и я, а ты
что, умник, лежишь, как мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а теперь пошто ничего не
делаешь?
— За детей медью платят.
Что на копейки
сделаешь! — продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
Тяжело за двести рублей всю жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю,
что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу,
чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с человеком, которого не уважает и с которым ей нечего
делать, — навеки, из одной своей личной выгоды!
А
что же ты
сделаешь, чтоб этому не бывать?
Ясно,
что теперь надо было не тосковать, не страдать пассивно, одними рассуждениями, о том,
что вопросы неразрешимы, а непременно что-нибудь
сделать, и сейчас же, и поскорее.
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но
чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так
что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то
что ж я
сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно,
что я пошел к Разумихину…»
— Папочка, папочка, — кричит он отцу, — папочка,
что они
делают! Папочка, бедную лошадку бьют!
— Не трошь! Мое добро!
Что хочу, то и
делаю. Садись еще! Все садись! Хочу, чтобы беспременно вскачь пошла!..
— Да
что же это я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же,
что я этого не вынесу, так
чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел
делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно,
что не вытерплю…
Чего ж я теперь-то?
Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал,
что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
Старуха же уже
сделала свое завещание,
что известно было самой Лизавете, которой по завещанию не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же все назначались в один монастырь в Н—й губернии, на вечный помин души.
Дико и чудно показалось ему,
что он мог проспать в таком забытьи со вчерашнего дня и ничего еще не
сделал, ничего не приготовил…
О том,
что дело надо
сделать топором, решено им было уже давно.
Даже недавнюю пробусвою (то есть визит с намерением окончательно осмотреть место) он только пробовал было
сделать, но далеко не взаправду, а так: «дай-ка, дескать, пойду и опробую,
что мечтать-то!» — и тотчас не выдержал, плюнул и убежал, в остервенении на самого себя.
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел,
что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться, и в то же время
сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны…
И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, все отчаяние, все безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств, еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть,
что он бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому,
что он
сделал.
Мучительная, темная мысль поднималась в нем — мысль,
что он сумасшествует и
что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить,
что вовсе, может быть, не то надо
делать,
что он теперь
делает…
— Ну,
что же
делать? Значит, назад. Э-эх! А я было думал денег достать! — вскричал молодой человек.
— Господи,
что же
делать?
Он плохо теперь помнил себя;
чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался,
что мало народу и
что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то,
что чуть не падал, он все-таки
сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.
«Но
что же теперь с этим
делать?
— Позвольте, позвольте, я с вами совершенно согласен, но позвольте и мне разъяснить, — подхватил опять Раскольников, обращаясь не к письмоводителю, а все к Никодиму Фомичу, но стараясь всеми силами обращаться тоже и к Илье Петровичу, хотя тот упорно
делал вид,
что роется в бумагах и презрительно не обращает на него внимания, — позвольте и мне с своей стороны разъяснить,
что я живу у ней уж около трех лет, с самого приезда из провинции и прежде… прежде… впрочем, отчего ж мне и не признаться в свою очередь, с самого начала я дал обещание,
что женюсь на ее дочери, обещание словесное, совершенно свободное…
Это была девушка… впрочем, она мне даже нравилась… хотя я и не был влюблен… одним словом, молодость, то есть я хочу сказать,
что хозяйка мне
делала тогда много кредиту и я вел отчасти такую жизнь… я очень был легкомыслен…
— Это ты, брат, хорошо
сделал,
что очнулся, — продолжал он, обращаясь к Раскольникову.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю
сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем более
что все это тогда уж успеет само разрушиться, если не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем,
что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивал взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией [С аффектацией — с неестественным, подчеркнутым выражением чувств (от фр. affecter —
делать что-либо искусственным).] некоторого испуга, чуть ли даже не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова.
Предположи же неопытного, и выйдет,
что один только случай его из беды и вынес, а случай
чего не
делает?
— То-то и есть,
что они все так
делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят. Не все же такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
— Один? Когда еще ходить не можешь, когда еще рожа как полотно бледна, и задыхаешься! Дурак!..
Что ты в «Хрустальном дворце»
делал? Признавайся немедленно!
— Пусти? Ты смеешь говорить: «пусти»? Да знаешь ли,
что я сейчас с тобой
сделаю? Возьму в охапку, завяжу узлом да и отнесу под мышкой домой, под замок!
Раскольников начал понимать,
что он, может быть, плохо
сделал, уговорив перенести сюда раздавленного.
— Добился своего! — крикнула Катерина Ивановна, увидав труп мужа, — ну,
что теперь
делать!
Чем я похороню его! А
чем их-то, их-то завтра
чем накормлю?
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, —
что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и
сделает над собой…
Слушайте, вот
что я
сделаю: теперь у него Настасья посидит, а я вас обеих отведу к вам, потому
что вам одним нельзя по улицам; у нас в Петербурге на этот счет…
— Пойдемте, маменька, — сказала Авдотья Романовна, — он верно так
сделает, как обещает. Он воскресил уже брата, а если правда,
что доктор согласится здесь ночевать, так
чего же лучше?
— Перестаньте, прошу вас,
что вы
делаете? — вскричала встревоженная до крайности Пульхерия Александровна.
— Успокойтесь, маменька, — отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и мантильку, — нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то попойки. На него можно положиться, уверяю вас. И все,
что он уже
сделал для брата…
Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость
сделает,
чем словами выскажет сердце.
Я уверена,
что он и теперь вдруг что-нибудь может
сделать с собой такое,
чего ни один человек никогда и не подумает
сделать…
—
Что мне теперь
делать, Дмитрий Прокофьич? — заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. — Ну как я предложу Роде не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят не принимать! Да он нарочно придет, как узнает, и…
что тогда будет?
— Полно, Родя, я уверена, все,
что ты
делаешь, все прекрасно! — сказала обрадованная мать.
Увидав неожиданно полную комнату людей, она не то
что сконфузилась, но совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже
сделала было движение уйти назад.
— Я… я… зашла на одну минуту, простите,
что вас обеспокоила, — заговорила она, запинаясь. — Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого. А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром… за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей
сделать… Она велела просить.
— Это мы хорошо
сделали,
что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи,
что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
Так
что мне теперь
делать?