Неточные совпадения
— Да ведь как всегда: не разбудишь ее. Побуди поди, красавица
моя, — добавила старуха, размещая по тарантасу подушки и узелки
с узелочками.
— Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется, за веру
мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, урекают, что взял неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из
моей дурости. — Жарко каково! — проговорила Феоктиста, откинув
с плеча креповое покрывало.
— Мне неловко совсем идти
с Матузалевной, понеси ее, пожалуйста, Сонечка. Да нет, ты ее задушишь; ты все это как-то так делаешь, бог тебя знает! Саша, дружочек, понесите, пожалуйста, вы
мою Матузалевну.
«Что ж, — размышлял сам
с собою Помада. — Стоит ведь вытерпеть только. Ведь не может же быть, чтоб на
мою долю таки-так уж никакой радости, никакого счастья. Отчего?.. Жизнь, люди, встречи, ведь разные встречи бывают!.. Случай какой-нибудь неожиданный… ведь бывают же всякие случаи…»
— Чего, батюшка
мой? Она ведь вон о самостоятельности тоже изволит рассуждать, а муж-то?
С таким мужем, как ее, можно до многого додуматься.
— А например, исправник двести раков съел и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули;
с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон
с женою мимо
моих окон проехал, — беда да и только.
— А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты
мой! Как я о тебе соскучилась — сил
моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают. Папа приехал
с поля, я села в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
— Лизанька!
с кем вы, дитя
мое?
— Это сегодня, а то мы все вдвоем
с Женни сидели, и еще чаще она одна. Я, напротив, боюсь, что она у меня заскучает, журнал для нее выписал. Мои-то книги, думаю, ей не по вкусу придутся.
— Не бойтесь. Нынче больше бы забранили, а завтра поедете на
моей лошади
с Женичкой, и все благополучно обойдется.
— Это вы, дитя
мое, не осмотрелись
с нами и больше ничего.
— Боже
мой! я побегу к ней. Побудь здесь пока, Женни,
с папой.
— Ах, уйди, матушка, уйди бога ради! — нервно вскрикнула Ольга Сергеевна. — Не распускай при мне этой своей философии. Ты очень умна, просвещенна, образованна, и я не могу
с тобой говорить. Я глупа, а не ты, но у меня есть еще другие дети, для которых нужна
моя жизнь. Уйди, прошу тебя.
— Конечно, я глупа; чего ж на
мои слова обращать внимание, — отвечала ей
с едкой гримаской Лиза.
— Боже
мой! что это, в самом деле, у тебя, Лиза, то ночь, то луна, дружба… тебя просто никуда взять нельзя,
с тобою засмеют, — произнесла по-французски Зинаида Егоровна.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно не только то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то, что
с этой минуты станете обо мне думать сами вы, и
моя мать, и
мой отец. Прощай, Женни, — добавила она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
Я вон век свой до самого монастыря француженкой росла, а нынче, батюшка
мой,
с мужиком мужичка,
с купцом купчиха, а
с барином и барыней еще быть не разучилась.
У часовенки, на площади, мужики крестились, развязывали мошонки, опускали по грошу в кружку и выезжали за острог, либо размышляя о Никоне Родионовиче, либо распевая
с кокоревской водки: «Ты заной, эх, ты заной,
мое сердечушко, заной, ретивое».
— Гадкая ты,
моя ледышка, —
с навернувшимися на глазах слезами сказала Лиза и, схватив Женину руку, жарко ее поцеловала.
— Пойду к Меревой.
Мое место у больных, а не у здоровых, — произнес он
с комическою важностью на лице и в голосе.
— Нет, позвольте, позвольте! Это вот как нужно сделать, — заговорил дьякон, — вот
мой платок, завязываю на одном уголке узелочек; теперь, господа, извольте тянуть, кто кому достанется. Узелочек будет хоть Лизавета Егоровна. Ну-с, смелее тяните, доктор: кто кому достанется?
Дьякон допел всю эту песенку
с хоральным припевом и, при последнем куплете изменив этот припев в слова: «О Зевес! помилуй Сашеньку
мою!», поцеловал у жены руку и решительно закрыл фортепьяно.
— Да, считаю, Лизавета Егоровна, и уверен, что это на самом деле. Я не могу ничего сделать хорошего: сил нет. Я ведь
с детства в каком-то разладе
с жизнью. Мать при мне отца поедом ела за то, что тот не умел низко кланяться; молодость
моя прошла у
моего дяди, такого нравственного развратителя, что и нет ему подобного. Еще тогда все
мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем… совсем черт знает что вышло. Вся смелость меня оставила.
— Пословица есть,
мой милый, что «дуракам и в алтаре не спускают», — и
с этим начала новую страницу.
— Что,
мой друг? — спросил он, сбрасывая
с лица платок.
— А того… Что, бишь, я тоже хотел?.. Да! Женичка! А Зарницын-то хорош? Нету, всякий понедельник его нету,
с самой весны зарядил. О боже
мой! что это за люди!
— Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, боже ты
мой! То убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу свои вещи. То расходится, то сходится. Люди, которым Розанов сапог бы своих не дал чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести?
Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он
с почтением стоял возле матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял перед образом: «но не
моя, а твоя да совершится воля», и засыпал, носясь в нарисованном ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою волею железные цепи несносного рабства.
— Право, я желала бы, чтобы
мой Вася походил на него, — проговорила Марья Михайловна, глядя
с нежностью на сына.
— Студент Каетан Слободзиньский
с Волыня, — рекомендовал Розанову Рациборский, — капитан Тарас Никитич Барилочка, — продолжал он, указывая на огромного офицера, — иностранец Вильгельм Райнер и
мой дядя, старый офицер бывших польских войск, Владислав Фомич Ярошиньский.
С последним и вы, Арапов, незнакомы: позвольте вас познакомить, — добавил Рациборский и тотчас же пояснил: —
Мой дядя соскучился обо мне, не вытерпел, пока я возьму отпуск, и вчера приехал на короткое время в Москву, чтобы повидаться со мною.
— Я мыслю, я мыслю, — это як
мой племянник. Як не выгонит, так я поседю еще дней кильки. Do jutra, [До завтра (польск.).] — сказал он, прощаясь
с Слободзиньским.
—
Мой милый!
мой милый! — звала кантониста маркиза: — вы там
с ними не очень сближайтесь: вы еще доверчивы, они вас увлекут.
— О! исправди не слушать их? — лукаво улыбаясь, спросил Канунников. — Ну, будь по-твоему: будь они неладны, не стану их слушать. Спасибо, научил. Так я, брат, и хлеба-соли им теперь не дам, а тебя
с товарищем попотчую. Послезавтра
моя баба именины справляет; приезжайте вечером пирога поесть.
— «Толкуй больной
с подлекарем», — проговорил, вставая, Канунников. — У меня еще делов и боже
мой. Прощайте. Прощай, лукавый рабе, — отнесся он к Лобачевскому. — Молокососов-то не одобряешь, а сам такой же, только потаенный. Потаенный, — шутил он, тряся руку молодому медику. — Волки, все вы волки, отличные господа перед господом. А ты, новый барин, древности тоже сопротивник?
— То-то я и говорю, что мне, при
моей полноте, совсем надобны особенные лекарства, потому я, как засну
с вечера, очень крепко засну, а как к заутреням в колокол, сейчас у меня вступит против сердца, тут вот в горле меня сдушит и за спину хватает.
Возвестила бы Израилю,
Отцу
моему Иакову:
Отче, отче Иакове!
Пролей слезы ко господу.
Твои дети,
мои братия,
Продаше мя во ину землю.
Исчезнуша
мои слезы
О
моем с тобой разлучении.
Возопи
с плачем и рыданием
И
с горьким воздыханием:
Сия риза
моего сына,
Козья несет от нее псина.
Почто не съел меня той зверь,
Токмо бы ты был, сыне, цел.
— Да как же не верить-то-с? Шестой десяток
с нею живу, как не верить? Жена не верит, а сам я, люди, прислуга, крестьяне, когда я бываю в деревне: все из
моей аптечки пользуются. Вот вы не знаете ли, где хорошей оспы на лето достать? Не понимаю, что это значит! В прошлом году пятьдесят стеклышек взял, как ехал. Вы сами посудите, пятьдесят стеклышек — ведь это не безделица, а царапал, царапал все лето, ни у одного ребенка не принялась.
— Да, помилуй бог! Надо все сделать тихо, смирно. Одно слово глупое, один жест, и сейчас придерутся. Вы,
мой милый, идите возле него, пожалуйста; пожалуйста, будьте
с ним, — упрашивала маркиза, как будто сыну ее угрожала опасность, при которой нужна была скорая медицинская помощь.
— Что будет через эти два дня… Боже
мой!.. А я вас познакомлю
с одной замечательной девушкой. В ней виден положительный талант и чувство, — добавила маркиза, вставая и впадая в свою обычную колею.
— Господа! — крикнула она студентам, войдя в комнату сына. — Вы видели, что было
с Сережей? За это я вам обязана: вчера была сходка, а сегодня арестант. Прошу вас оставить
мой дом.
— Нет-с, не сентиментальность. Любить человека в
моем положении надо много смелости. Сентиментальная трусиха и эгоистка на такую любовь не годится.
— Дмитрий Петрович, мы
с вами старые знакомые, это правда; но это не дает вам права оскорблять при мне
моих новых знакомых, — вспыльчиво произнесла Лиза.
— На что тебе было говорить обо мне! на что мешать
мое имя! хотел сам ссориться, ну и ссорься, а
с какой стати мешать меня! Я очень дорожу ее вниманием, что тебе мешать меня! Я ведь не маленький, чтобы за меня заступаться, — частил Помада и
с этих пор начал избегать встреч
с Розановым.
—
Моя дочь пока еще вовсе не полновластная хозяйка в этом доме. В этом доме я хозяйка и ее мать, — отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на свою грудь. — Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня дочери девушки и мне дорога их репутация.
— Я полковник, я старик, я израненный старик. Меня все знают…
мои ордена…
мои раны… она дочь
моя… Где она? Где о-н-а? — произнес он, тупея до совершенной невнятности. — Од-н-а!.. р-а-з-в-р-а-т… Разбойники! не обижайте меня; отдайте мне
мою дочь, — выговорил он вдруг
с усилием, но довольно твердо и заплакал.
— Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на одном правиле
с столярями? — приставал бас
с другой стороны Лизиной комнаты. — Согласны, — так так и скажите. А я на это ни в жизнь, ни за что не согласен. Я сам доступлю к князю Суворову и к министру и скажу: так и так и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам угодно, так это дело и рассудите, но только
моего на это согласия никакого нет.
— Ну, пойдемте ко мне, в
мою комнату; я нездорова и, кажется, совсем разболеюсь
с этою перевозкою.
— Где, сударыня, устать: всего верст десять прошла, да часа три по колени в грязи простояла.
С чего ж тут устать? дождичек божий, а косточки молодые, —
помыл — хорошо.