Неточные совпадения
Когда ему
было тридцать лет, он участвовал с Егором Бахаревым в похищении у одного соседнего помещика дочери Ольги Сергеевны, с которою потом его барин сочетался браком в своей полковой церкви, и навсегда забыл услугу, оказанную ему при этом случае Никитушкою.
Когда матери Агнии
было восемнадцать лет, она яркою звездою взошла на аристократический небосклон так называемого света.
— Нет, у нее
есть своя полкелья, а только
когда в церковь или
когда у тетеньки гости бывают, так уж сестра Феоктиста при них.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто
есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи,
когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа,
будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
Феликс Помада умер от перепоя,
когда сын его
был еще в третьем классе; но его смерть не произвела никакого ущерба в труженическом бюджете вдовы, и она, собирая зернышко к зернышку, успела накопить около ста рублей, назначавшихся на отправку Юстина в Харьковский университет.
Это
было,
когда он получил от старого друга своей матери письмо за черной печатью, а тяжелой посылкой образок Остробрамской Божией матери, которой его поручала, умирая, покойная страдалица.
Но как бы там ни
было, а только Помаду в меревском дворе так, ни за что ни про что, а никто не любил. До такой степени не любили его, что,
когда он, протащившись мокрый по двору, простонал у двери: «отворите, бога ради, скорее», столяр Алексей, слышавший этот стон с первого раза, заставил его простонать еще десять раз, прежде чем протянул с примостка руку и отсунул клямку.
Сначала,
когда Ольга Сергеевна
была гораздо моложе и еще питала некоторые надежды хоть раз выйти с достоинством из своего замкнутого положения, Бахареву иногда приходилось долгонько ожидать конца жениных припадков; но раз от раза, по мере того как взбешенный гусар прибегал к своему оригинальному лечению, оно у него все шло удачнее.
— Ну,
будь по-твоему, ну, повес; а все же не выгонять их из дому,
когда девушки в доме. Игуменья промолчала.
Рада
была Зина,
когда лошади тронули ее от отцовского крыльца, рад
был и Егор Николаевич, что он выдержал и поставил на своем.
— Вот живи, Лизочек, — возгласил Егор Николаевич, усевшись отдохнуть на табурете в новом помещении Лизы,
когда тут все уже
было уставлено и приведено в порядок.
Даже красный свет лучин, запылавших в крестьянских хатах, можно
было заметить,
когда совсем уж ткнешься носом в занесенную снегом суволоку, из которой бельмисто смотрит обледенелое оконце.
Теперь только,
когда этот голос изобличил присутствие в комнате Помады еще одного живого существа, можно
было рассмотреть, что на постели Помады, преспокойно растянувшись, лежал человек в дубленом коротком полушубке и, закинув ногу на ногу, преспокойно курил довольно гадкую сигару.
— Не о чем и спрашивать. Стало
быть можно,
когда люди любят.
С приездом Женни здесь все пошло жить. Ожил и помолодел сам старик, сильнее зацвел старый жасмин, обрезанный и подвязанный молодыми ручками; повеселела кухарка Пелагея, имевшая теперь возможность совещаться о соленьях и вареньях, и повеселели самые стены комнаты, заслышав легкие шаги грациозной Женни и ее тихий, симпатичный голосок, которым она, оставаясь одна, иногда безотчетно
пела для себя: «
Когда б он знал, как пламенной душою» или «Ты скоро меня позабудешь, а я не забуду тебя».
В описываемую нами эпоху,
когда ни одно из смешных и, конечно, скоропреходящих стремлений людей, лишенных серьезного смысла, не проявлялось с нынешнею резкостью,
когда общество слепо верило Белинскому, даже в том, например, что «самый почтенный мундир
есть черный фрак русского литератора», добрые люди из деморализованных сынов нашей страны стремились просто к добру.
Когда доктор заходил посидеть вечерок у Гловацких, тогда уж обыкновенно не читали, потому что у доктора всегда
было что вытащить на свет из грязной, но не безынтересной ямы, именуемой провинциальною жизнью.
А
когда бархатная поверхность этого луга мало-помалу серела, клочилась и росла, деревня вовсе исчезала, и только длинные журавли ее колодцев медленно и важно, как бы по собственному произволу, то поднимали, то опускали свои шеи, точно и в самом деле
были настоящие журавли, живые, вольные птицы божьи, которых не гнет за нос к земле веревка, привязанная человеком.
Он не похож
был на наше описание раннею весною,
когда вся пойма покрывалась мутными водами разлива; он иначе смотрел после Петрова дня,
когда по пойме лежали густые ряды буйного сена; иначе еще позже,
когда по убранному лугу раздавались то тихое ржание сосуночка, то неистово-страстный храп спутанного жеребца и детский крик малолетнего табунщика.
Только выходя из-за ужина,
когда уже не
было ни Розанова, ни Вязмитинова, он сам запер за ними дверь и ласково сказал...
Иголка все щелкала и щелкала в руках Женни,
когда она, размышляя о докторе, решала, что ей более всего жаль его, что такого человека воскресить и приподнять для более трезвой жизни
было бы отличной целью для женщины.
Она искала мира,
когда мира не
было в ее костях.
— Знаете, какую новость я вам могу сообщить? — спросила она Вязмитинова,
когда тот присел за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза
будет.
— До свидания, доктор, — и пожала его руку так, как Ж енщины умеют это делать,
когда хотят рукою сказать:
будем друзьями.
Доктора это обстоятельство тоже сильно поразило. Другое дело слышать об известном положении человека, которого мы лично не знали, и совсем другое,
когда в этом положении представляется нам человек близкий, да еще столь молодой, что привычка все заставляет глядеть на него как на ребенка. Доктору
было жаль Ипполита; он злился и молчал. Лиза относилась к этому делу весьма спокойно.
— За идею, за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну,
будет солдат! Что ж делать? За идею права нельзя не стоять; нельзя себя беречь,
когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю. Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
Кандидат служил,
когда его призывали к его службе, но уже не пажествовал за Лизой, как это
было зимою, и опять несколько возвратился к более спокойному состоянию духа, которое в прежние времена не оставляло его во весь летний сезон, пока Бахаревы жили в деревне.
На хорошей лошади от Мерева до уездного города
было всего час езды, особенно холодком,
когда лошадь не донимает ни муха, ни расслабляющий припек солнца.
— То-то «не поняла».
Есть когда рассказывать.
— Да, настала пора взаимнодействия, пора,
когда и голова и сердце понимают, что для правильности их отправлений нужно, чтобы правильно действовал желудок. Именно, чтобы правильно действовал желудок, чтобы
был здоров желудок.
— Погоди, брат, погоди, —
будет время,
когда ты перестанешь смеяться; а теперь прощайте, я нарочно фуражку в кармане вынес, чтобы уйти незамеченным.
— Я вам сказала, что вы меня обидите и лишите права принять со временем от вас, может
быть, большую услугу. — Так уедете? — спросила она, вставая,
когда лодка причаливала к берегу.
Когда далеко летавший Розанов возвратился в себя, он не узнал своего жилища: там
был чад, сквозь который все представлялось как-то безобразно, и чувствовалась неудержимая потребность лично вмешаться в это безобразие и сделать еще безобразнее.
Даже в такие зимы,
когда овес в Москве бывал по два с полтиной за куль, наверно никому не удавалось нанять извозчика в Лефортово дешевле, как за тридцать копеек. В Москве уж как-то укрепилось такое убеждение, что Лефортово
есть самое дальнее место отовсюду.
И Давыдовская, и ее постоялец
были ежедневными посетителями Нечаев. Даже мало сказать, что они
были ежедневными посетителями, — они вертелись там постоянно,
когда им некуда
было деться,
когда у себя им
было скучно или
когда никуда не хотелось идти из дома.
Его жена пришла в себя,
когда все уже
было кончено.
В таком состоянии
была душа Марьи Михайловны Райнер,
когда она дождалась второго сына, по ее словам, «вымоленного и выпрошенного у неба».
Было время,
когда ты
была так же прекрасна и трава твоя щедро поливалась слезами», — думает Райнер, забываясь новым сном.
— Нет-с, — говорил он Ярошиньскому в то время,
когда вышел Рациборский и
когда Розанов перестал смотреть, а начал вслушиваться. — Нет-с, вы не знаете, в какую мы вступаем эпоху. Наша молодежь теперь не прежняя, везде
есть движение и
есть люди на все готовые.
Но предостережение последовало поздно: паны уже
выпили по рюмке. Однако,
когда Ярошиньский появился с дорожною фляжкою в руках и с серебряною кружечкою с изображением Косцюшки, все еще попробовали и «польской старки».
Стихи
были белые, и белизна их доходила до такой степени, что
когда маркиз случайно зажег ими свою трубку, то самая бумага, на которой они
были написаны, сгорела совершенно бесцветным пламенем.
— Знаменитость! (франц.).] другие же просто говорили, что маркиза любила Оничку более всех потому, что он
был ее первенец, и этому можно верить, потому что родительская нежность маркизы к Оничке нимало не пострадала даже после того,
когда московский пророк Иван Яковлевич назвал его «ослицей вааловой».
Рогнеда Романовна не могла претендовать ни на какое первенство, потому что в ней надо всем преобладало чувство преданности, а Раиса Романовна и Зоя Романовна
были особы без речей. Судьба их некоторым образом имела нечто трагическое и общее с судьбою Тристрама Шанди.
Когда они только что появились близнецами на свет, повивальная бабушка, растерявшись, взяла вместо пеленки пустой мешочек и обтерла им головки новорожденных. С той же минуты младенцы сделались совершенно глупыми и остались такими на целую жизнь.
— Они всё говорить
будут,
когда нужно дело. Вон в Петербурге уж делают.
— Он даже, подлец, не умел резать в то время,
когда надо
было все вырезать до конца.
У Пармена Семеновича
был собственный двухэтажный дом у Введенья в Барашах.
Когда Розанов с Лобачевским подъехали к этому дому, из него во все окна глядел теплый, веселый свет.
Когда Розанов смешался со слушателями, Финогешка
пел...
— Вздор! Нет, покорно вас благодарю.
Когда гибнет дело, так хорошо начатое, так это не вздор. По крайней мере для меня это не вздор. Я положительно уверен, что это какой-нибудь негодяй нарочно подстраивает. Помилуйте, — продолжал он, вставая, — сегодня еще перед утром зашел, как нарочно, и все три
были здоровехоньки, а теперь вдруг приходит и говорит: «пуздыхалы воны».
В тот вечер,
когда происходил этот разговор,
было и еще одно существо, которое
было бы очень способно покраснеть от здешних ораторств, но оно здесь
было еще ново и не успело осмотреться.
— Это запрещено законом!
когда ж это
было запрещено законом? Знаем мы вас, законников. Небось, своего сына ты бы так упрятал, что никто бы его и не нашел, а к чужим так ты законы подбираешь, — ворчала Варвара Ивановна, возвращаясь домой с самым растерзанным и замирающим сердцем.