Неточные совпадения
Своего у Никитушки ничего не было: ни
жены, ни детей, ни кола, ни двора,
и он сам о себе говорил, что он человек походный.
Юстин Помада происходил от польского шляхтича Феликса Антонова Помады
и его законной
жены Констанции Августовны Помады.
В этот самый каменный флигель двадцать три года тому назад он привез из церкви молодую
жену, здесь родилась Женни, отсюда же Женни увезли в институт
и отсюда же унесли на кладбище ее мать, о которой так тепло вспоминала игуменья.
— А например, исправник двести раков съел
и говорит: «не могу завтра на вскрытие ехать»; фельдшер в больнице бабу уморил ни за што ни про што; двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец Абрамзон с
женою мимо моих окон проехал, — беда да
и только.
— Это гадко, а не просто нехорошо. Парень слоняется из дома в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да
и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите, друзья, попомните мое слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя
жена.
«А любовь-то, в самом деле, не на уважении держится… Так на чем же? Он свою
жену любит. Вздор! Он ее… жалеет. Где любить такую эгоистичную, бессердечную женщину. Он материалист, даже… черт его знает, слова не придумаешь, чтό он такое… все отрицает… Впрочем, черт бы меня взял совсем, если я что-нибудь понимаю… А скука-то, скука-то! Хоть бы
и удавиться так в ту же пору».
Когда люди входили в дом Петра Лукича Гловацкого, они чувствовали, что здесь живет совет
и любовь, а когда эти люди знакомились с самими хозяевами, то уже они не только чувствовали витающее здесь согласие, но как бы созерцали олицетворение этого совета
и любви в старике
и его
жене. Теперь люди чувствовали то же самое, видя Петра Лукича с его дочерью. Женни, украшая собою тихую, предзакатную вечерню старика, умела всех приобщить к своему чистому празднеству, ввести в свою безмятежную сферу.
До приезда Женни старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто, тепло
и приютно, но только со смерти
жены у него было везде тихо
и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но
и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
Таким образом, к концу первого года, проведенного Женею в отцовском доме, ближайший круг ее знакомства составляли: Вязмитинов, Зарницын, дьякон Александровский с
женою, Ольга Саренко, состоявшая в должности наблюдателя, отряженного дамским обществом,
и доктор. С
женою своею доктор не знакомил Женни
и вообще постоянно избегал даже всяких о ней разговоров.
Если же к этому собранию еще присоединялся дьякон
и его
жена, то тогда
и пели,
и спорили,
и немножко безобразничали.
Дьякона Александровского
и его хорошенькую
жену Женни считала очень добрыми людьми,
и ей было бы больно всякое их несчастие.
Эта слабонервная девица, возложившая в первый же год по приезде доктора в город честный венец на главу его, на третий день после свадьбы пожаловалась на него своему отцу, на четвертый — замужней сестре, а на пятый —
жене уездного казначея, оделявшего каждое первое число пенсионом всех чиновных вдовушек города,
и пономарю Ефиму, раскачивавшему каждое воскресенье железный язык громогласного соборного колокола.
Она знала, что его винят только в двух пороках: в склонности к разгулу
и в каком-то неделикатном обращении с
женою.
Она знала, наконец, что доктор страстно, нежно
и беспредельно любит свою пятилетнюю дочь
и по первому мягкому слову все прощает своей
жене, забывая всю дрянь
и нечисть, которую она подняла на него.
В передней их встретили Петр Лукич
и дьякон с
женою.
Женни с Лизою посмотрели на его лицо, плохо скрывающее душевное расстройство,
и в одно
и то же время подумали о его
жене.
Жена видит топор, да
и думает: что же он так пошел, должно быть, забыл; взяла топор, да
и несет мужу.
— Да какая ж драма? Что ж, вы на сцене изобразите, как он
жену бил, как та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла? Как же это ставить на сцену! Да
и борьбы-то нравственной здесь не представите, потому что все грубо, коротко. Все не борется, а… решается. В таком быту народа у него нет своей драмы, да
и быть не может: у него есть уголовные дела, но уж никак не драмы.
Жена говорит: «сознайся
и перестань, я тебе все прощу», — не признается.
Жена это узнала
и ни слова никому.
Жена услыхала, как скрипнула дверь,
и входит со свечою в кабинет.
Дьякон допел всю эту песенку с хоральным припевом
и, при последнем куплете изменив этот припев в слова: «О Зевес! помилуй Сашеньку мою!», поцеловал у
жены руку
и решительно закрыл фортепьяно.
— Я с его
женой когда-то коротка была, да ведь это давно; она забыла уж, я думаю, что я
и на свете-то существую.
— Очень приятно познакомиться, — проговорила Роза нова с сладкой улыбкой
и тем самым тоном, которым, по нашему соображению, хорошая актриса должна исполнять главную роль в пьесе «В людях ангел — не
жена».
— Да, так, конечно, пока что будет, устроиваться нельзя, — заметила
жена Нечая
и сейчас же добавила: — Евграф Федорович! да что вы к нам-то их, пока что будет, не пригласите? Пока что будет, пожили бы у нас, — обратилась она приветливо к Розанову.
—
И не кажи лучше. Сказываю тебе: живу, як горох при дорози: кто йда, то
и скубне. Э! Бодай она неладна була, ся жисть проклятая, як о ней думать. От пожалел еще господь, что
жену дал добрую; а то бы просто хоть повеситься.
Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил, что тут живется гораздо потруднее,
и переполнялся еще большим почтением
и благодарностью к Нечаю
и особенно к его простодушной
жене. С ней они с первого же дня стали совершенно своими людьми
и доверчиво болтали друг с другом обо всем, что брело на ум.
— Где это вы всю ночь проходили, Дмитрий Петрович? А! Вот жене-то написать надо! — шутливо
и ласково проговорила Дарья Афанасьевна.
— Кто-то там без него к его
жене ходит? — спросила Давыдовская, смеясь
и подмаргивая Арапову.
Доктора неприятно кольнула эта наглая шутка: в нем шевельнулись
и сожаление о
жене,
и оскорбленная гордость,
и унизительное чувство ревности, пережившей любовь.
— Моя
жена не таковская, — проговорил он, чтобы сказать что-нибудь
и скрыть чувство едкой боли, произведенное в нем наглым намеком.
Ландсман погладил его по головке, а
жена ландсмана напоила его теплым вином
и уложила в постель своего мужа.
Женясь на Марье Михайловне, Ульрих Райнер переехал в Петербург
и открыл с
женою частный пансион, в котором сам был
и начальником
и учил языкам воспитанников старших классов.
Рождение этого мальчика было поводом к тяжелым семейным сценам, дорого обошедшимся
и Райнеру,
и его
жене,
и самому ребенку.
Этого нельзя было сделать: сын швейцарца Райнера
и его русской
жены не мог быть лютеранином.
Этот план очень огорчал Марью Михайловну Райнер
и, несмотря на то, что крутой Ульрих, видя страдания
жены, год от году откладывал свое переселение, но тем не менее все это терзало Марью Михайловну. Она была далеко не прочь съездить в Швейцарию
и познакомиться с родными мужа, но совсем туда переселиться, с тем чтобы уже никогда более не видать России, она ни за что не хотела. Одна мысль об этом повергала ее в отчаяние. Марья Михайловна любила родину так горячо
и просто.
Он учил сына, пел гортанные рулады к республиканским песням, насвистывая арии из «Телля»,
и, к ужасу своей
жены, каждый обед разражался адскими ругательствами над наполеонистами, ожидая от них всеобщего зла повсюду.
— От
жены зависит все твое счастие, Вася. Выбирай
жену осмотрительно. Слушай отцовского совета. Он опытен
и умен, — заключала она долгий разговор
и потом, подумав
и взяв сына за руку, добавила...
«Я убил цезарокого фогта за то, что он хотел оскорбить мою
жену», — говорит испуганный человек, бледнея
и озираясь во все стороны.
— Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть
и никогда не будет
женою нерешительного человека.
На следующее утро Розанов познакомил Райнера с Нечаем
и его
женою.
Это были заброшенный сирота, приемыш маркизы (ныне архитектор) Брюхачев
и его
жена Марья Николаевна, окрещенная маркизою по страсти к переделке имен в ласкательные клички из Марьи в Мареичку.
Те там через сколько лет подросли да побрались, да
и вот тебе есть муж
и жена.
— А, это брата Ольги Сергеевниного, Алексея Сергеевича Богатырева
жена, Варвара Ивановна. Модница, батюшка,
и щеголиха: в большом свете стоит.
— Смерть боится
жены, — прошептал Бахарев, — а сам отличных правил
и горячий родной.
— Друг о друге, а бог обо всех, — произнес Алексей Сергеевич
и, не заметив брошенного на него
женою холодного взгляда, продолжал спокойно кушать.
— Сам был все время! О создатель! Он сам там был все время!
И еще признается! Колпак вы, батюшка, колпак. Вот как сына упекут, а вас пошлют с
женою гусей стеречь в Рязанскую губернию, так вы
и узнаете, как «я сам там был».
— Чем?
И вы смеете спрашивать, чем? Двух молодых людей только что наказали, а вы потихоньку от
жены учреждаете у себя сходки
и еще смеете спрашивать, чем вы виноваты.
Он напоминал собою Макбета более, чем все современные актеры, терзающие Шекспира,
и это ему было тем легче, что тут он не «играл из себя комедии», как говорила
жена Нечая, а действительно был объят страшным ужасом
и, выронив пистолет, тяжело рухнулся на пол в сильном обмороке, закончившем его безумство.
— Как же это, он, стало быть,
и там ее никому не показывал? — крикнула в исступлении маркиза. — Гаааа! Нэда! что ж это такое? Это какой-то уездный Отелло: слышишь, он
и там никуда не пускал
жену.