Неточные совпадения
В двух стенах монастыря были сделаны ворота, из которых одни были постоянно заперты, а у
других стояла часовенка.
Все глаза на этом бале были устремлены на ослепительную красавицу Бахареву; император прошел с нею полонез, наговорил любезностей ее старушке-матери, не умевшей ничего ответить государю от робости, и на
другой день прислал молодой красавице великолепный букет
в еще более великолепном порт-букете.
Сбоку матери Агнии стоит
в почтительной позе Марина Абрамовна; сзади их, одною ступенькою выше, безответное существо, мать Манефа,
друг и сожительница игуменьи, и мать-казначея, обе уж пожилые женщины. На верху же крыльца, прислонясь к лавочке, стояли две десятилетние девочки
в черных шерстяных рясках и
в остроконечных бархатных шапочках. Обе девочки держали
в руках чулки с вязальными спицами.
За ширмами стояла полуторная кровать игуменьи с прекрасным замшевым матрацем, ночной столик, небольшой шкаф с книгами и два мягкие кресла; а по
другую сторону ширм помещался богатый образник с несколькими лампадами, горевшими перед фамильными образами
в дорогих ризах; письменный стол, обитый зеленым сафьяном с вытисненными по углам золотыми арфами, кушетка, две горки с хрусталем и несколько кресел.
— Да, шесть лет,
друзья мои. Много воды утекло
в это время. Твоя прелестная мать умерла, Геша; Зина замуж вышла; все постарели и не поумнели.
— Как тебе сказать, мой
друг? Ни да ни нет тебе не отвечу. То, слышу, бранятся, жалуются
друг на
друга, то мирятся. Ничего не разберу. Второй год замужем, а комедий настроила столько, что
другая в двадцать лет не успеет.
— Взбалмошна, мой
друг, а не вспыльчива. Вспыльчивость
в доброй, мягкой женщине еще небольшое зло, а
в ней блажь какая-то сидит.
—
В мои годы,
друг мой, люди не меняются, а если меняются, так очень дурно делают.
— Где тебе знать, мой
друг, вас ведь
в институте-то, как
в парнике, держат.
— Ах, мать моя! Как? Ну, вот одна выдумает, что она страдалица,
другая, что она героиня, третья еще что-нибудь такое, чего вовсе нет. Уверят себя
в существовании несуществующего, да и пойдут чудеса творить, от которых бог знает сколько людей станут
в несчастные положения. Вот как твоя сестрица Зиночка.
— Очень можно. Но из одной-то ошибки
в другую лезть не следует; а у нас-то это, к несчастию, всегда так и бывает. Сделаем худо, а поправим еще хуже.
— Это, барышня,
в миру красоту-то наблюдают; а здесь все равны, что Феоктиста, что
другая какая.
Старуха, растопырив руки, несла
в них только что выправленные утюгом белые платьица барышень и
другие принадлежности их туалета.
— Владыке, говорит, буду жаловаться. Хочет
в другой монастырь проситься.
— Что-о!
в другой монастырь?
—
В другой монастырь! А! ну посмотрим, как ее переведут
в другой монастырь. Разуй меня и иди спать, — добавила игуменья.
— Да, — также шепотом отвечала Женни, и девушки, завернувшись
в одеяло, обнялись
друг с
другом.
Один из господских домов, построенный на крутом, обрывистом берегу реки, принадлежит вдове камергера Мерева, а
другой, утопающий
в зелени сада, разросшегося на роскошной почве лугового берега реки Рыбницы, кавалерийскому полковнику и местному уездному предводителю дворянства, Егору Николаевичу Бахареву.
Эта голова составляет самую резкую особенность всей фигуры Юстина Помады: она у него постоянно как будто падает и
в этом падении тянет его то
в ту, то
в другую сторону, без всякого на то соизволения ее владельца.
Старики, прийдя
в себя после первого волнения, обняли
друг друга, поцеловались, опять заплакали, и все общество, осыпая
друг друга расспросами, шумно отправилось под гору.
Тарантас поехал, стуча по мостовинам; господа пошли сбоку его по левую сторону, а Юстин Помада с неопределенным чувством одиночества, неумолчно вопиющим
в человеке при виде людского счастия, безотчетно перешел на
другую сторону моста и, крутя у себя перед носом сорванный стебелек подорожника, брел одиноко, смотря на мерную выступку усталой пристяжной.
Другой в его положении, может быть, нашел бы много неприятного,
другого задевали бы и высокомерное, несколько презрительное третирование камергерши, и совершенное игнорирование его личности жирным управителем из дворовых, и холопское нахальство камергерской прислуги, и неуместные шутки барчонка, но Помада ничего этого не замечал.
Так опять уплыл год и
другой, и Юстин Помада все читал чистописание.
В это время камергерша только два раза имела с ним разговор, касавшийся его личности.
В первый раз, через год после отправления внучка, она объявила Помаде, что она приказала управителю расчесть его за прошлый год по сту пятидесяти рублей, прибавив при этом...
В другое время,
в светлую лунную ночь, его все-таки нужно поманывать умненечко, осторожно, соображая предательский звук с расстоянием жертвы; а
в теплые безлунные ночи, предшествующие серым дням, птица совершенно ошалевает от сладострастья.
Кликнешь потихоньку
в другой раз — больше уже и вабить не надо.
Немец то бежит полем, то присядет
в рожь, так что его совсем там не видно, то над колосьями снова мелькнет его черная шляпа; и вдруг, заслышав веселый хохот совсем
в другой стороне, он встанет, вздохнет и, никого не видя глазами, водит во все стороны своим тевтонским клювом.
В этот сад выходили два окна залы (два
другие окна этой комнаты выходили на берег речки, за которою кончался город и начинался бесконечный заливной луг), да
в этот же сад смотрели окна маленькой гостиной с стеклянною дверью и угловой комнаты, бывшей некогда спальнею смотрительши, а нынче будуаром, кабинетом и спальнею ее дочери.
— Возьмешься, Женни, хозяйничать? — спросил Петр Лукич дочь на
другой день приезда
в город.
Бывало, что ни читаешь, все это находишь так
в порядке вещей и сам понимаешь, и с
другим станешь говорить, и
другой одинаково понимает, а теперь иной раз читаешь этакую там статейку или практическую заметку какую и чувствуешь и сознаешь, что давно бы должна быть такая заметка, а как-то, бог его знает…
Не сидите с моим
другом, Зарницыным, он затмит ваш девственный ум своей туманной экономией счастья; не слушайте моего
друга Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью; не слушайте меня, преподлейшего
в сношениях с зверями, которые станут называть себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой Гоморры, и его не слушайте.
В то же время, как Яковлевич, вывернув кренделем локти, нес поднос, уставленный различными солеными яствами, а Пелагея, склонив набок голову и закусив,
в знак осторожности, верхнюю губу, тащила
другой поднос с двумя графинами разной водки, бутылкою хереса и двумя бутылками столового вина, по усыпанному песком двору уездного училища простучал легкий экипажец. Вслед за тем
в двери кухни, где Женни, засучив рукава, разбирала жареную индейку, вошел маленький казачок и спросил...
Если любите натуру,
в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои просвещенные
друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
— Полноте сочинять,
друг мой! — Как
в родной семье не привыкнуть.
Перед околицей Мерева они оправили
друг на
друге платья, сели опять на дрожки и
в самом веселом настроении подъехали к высокому крыльцу бахаревского дома.
— Правда, правда, — подхватил Бахарев. — Пойдут дуть да раздувать и надуют и себе всякие лихие болести, и
другим беспокойство. Ох ты, господи! господи! — произнес он, вставая и направляясь к дверям своего кабинета, — ты ищешь только покоя, а оне знай истории разводят. И из-за чего, за что девочку разогорчили! — добавил он, входя
в кабинет, и так хлопнул дверью, что
в зале задрожали стены.
— Да, не все, — вздохнув и приняв угнетенный вид, подхватила Ольга Сергеевна. — Из нынешних институток есть такие, что, кажется, ни перед чем и ни перед кем не покраснеют. О чем прежние и думать-то, и рассуждать не умели, да и не смели,
в том некоторые из нынешних с старшими зуб за зуб. Ни советы им, ни наставления, ничто не нужно. Сами всё больше
других знают и никем и ничем не дорожат.
— Вы не по-дружески ведете себя с Лизой, Женичка, — начала Ольга Сергеевна. — Прежние институтки тоже так не поступали. Прежние всегда старались превосходить одна
другую в великодушии.
— К мужу отправить. Отрезанный ломоть к хлебу не пристает. Раз бы да
другой увидала, что нельзя глупить, так и обдумалась бы; она ведь не дура. А то маменька с папенькой сами потворствуют, бабенка и дурит, а потом и
в привычку войдет.
— Это гадко, а не просто нехорошо. Парень слоняется из дома
в дом по барынькам да сударынькам, везде ему рады. Да и отчего ж нет? Человек молодой, недурен, говорить не дурак, — а дома пустые комнаты да женины капризы помнятся; эй, глядите,
друзья, попомните мое слово: будет у вас эта милая Зиночка ни девушка, ни вдова, ни замужняя жена.
С Женей пусть почаще вместе бывают: девушка предостойная, хотя и совсем
в другом роде.
А вот почем,
друг любезный, потум, что она при тебе сапоги мои целовала, чтобы я забраковал этого Родиона
в рекрутском присутствии, когда его привезли сдавать именно за то, что он ей совком голову проломил.
Из окна, у которого Женни приютилась с своим рабочим столиком, был если не очень хороший, то очень просторный русский вид. Городок был раскинут по правому, высокому берегу довольно большой, но вовсе не судоходной реки Саванки, значащейся под
другим названием
в числе замечательнейших притоков Оки. Лучшая улица
в городе была Московская, по которой проходило курское шоссе, а потом Рядская, на которой были десятка два лавок, два трактирных заведения и цирюльня с надписью, буквально гласившею...
Затем шли закоулочки да переулочки, пересекавшие
друг друга в самых прихотливых направлениях.
— Н-да! — произносил
в другой тон мещанин.
— Ишь, хоромы своротил какие! — кричал мужик, едучи на санях,
другому мужику, стоявшему на коленях
в других санях.
Уйдут, бывало, ежедневные посетители, рассказав такой или
другой случай, выразив ту или
другую мысль, а эта мысль или этот рассказ копошатся
в молодой головке, складываются
в ней все определеннее, формулируются стройно выраженным вопросом и предстают на строгий, беспристрастный суд, не сходя с очереди прежде, чем дождутся обстоятельного решения.
Затем шел старый сосновый лес, густою, черно-синею щеткою покрывавший гору и уходивший по ней под самое небо; а к этому лесу, кокетливо поворачиваясь то
в ту, то
в другую сторону, подбегала мелководная речечка, заросшая по загибинам то звонким красноватым тростником, махавшим своими переломленными листочками, то зелено-синим початником.
Но потом опять пришло мне на мысль, что и там сахар, хоть и
в другом роде, да и отец, пожалуй, упрется, не пустит, а тут покачаловский мужик Сергей едет.
Лиза встала
в одной рубашке, подошла неслышными шагами к висевшему на гвозде платью, вынула оттуда пачку с папиросами и зажгла себе одну, а
другую подала Женни.
Девушки лежали, облокотясь на подушки
друг против
друга, и докуривали папироски. Женни внимательно глядела
в умненькие глаза Лизы, смотревшие теперь, как глаза ручной птицы, и
в ее веселенькое личико, беспрестанно складывавшееся
в невинную улыбку над обманутой старушкой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же
друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля,
друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.