Неточные совпадения
Духовное странствование есть
в Лермонтове,
в Гоголе, есть
в Л. Толстом и Достоевском, а на
другом конце — у русских анархистов и революционеров, стремящихся по-своему к абсолютному, выходящему за грани всякой позитивной и зримой жизни.
И
в других странах можно найти все противоположности, но только
в России тезис оборачивается антитезисом, бюрократическая государственность рождается из анархизма, рабство рождается из свободы, крайний национализм из сверхнационализма.
И всего более должна быть Россия свободна от ненависти к Германии, от порабощающих чувств злобы и мести, от того отрицания ценного
в духовной культуре врага, которое есть лишь
другая форма рабства.
Духовный голод, пророческие предчувствия, мистическая углубленность на вершинах православия
в иных сторонах нашего сектантства и раскола,
в странничестве —
другой образ народной религиозной жизни.
Россия есть самостоятельная ценность
в мире, не растворимая
в других ценностях, и эту ценность России нужно донести до божественной жизни.
Одни считают у нас достаточным тот минимум мысли, который заключается
в социал-демократических брошюрах,
другие — тот, который можно найти
в писаниях святых отцов.
Другого исторического пути нет,
другой путь есть отвлеченность, пустота или чисто индивидуальный уход
в глубь духа,
в мир иной.
Весь мировой путь бытия есть сложное взаимодействие разных ступеней мировой иерархии индивидуальностей, творческое врастание одной иерархии
в другую, личности
в нацию, нации
в человечество, человечества
в космос, космоса
в Бога.
Национальное единство глубже единства классов, партий и всех
других преходящих исторических образований
в жизни народов.
Россия — великая реальность, и она входит
в другую реальность, именуемую человечеством, и обогащает ее, наполняет ее своими ценностями и богатствами.
Национализм
в идее не претендует на универсальность, единственность и исключительность, хотя на практике легко может дойти до отрицания и истребления
других национальностей.
Национализм, дошедший
в своих притязаниях до отрицания
других национальных душ и тел, до невозможности всякого положительного общения с ними, есть эгоистическое самоутверждение, ограниченная замкнутость.
Национальность не может претендовать на исключительность и универсальность, она допускает
другие национальные индивидуальности и вступает с ними
в общение.
Национализм и мессианизм нимало не отрицают
друг друга, так как находятся
в разных порядках.
В таком направлении русской мысли была та правда, что для русского сознания основная тема — тема о Востоке и Западе, о том, является ли западная культура единственной и универсальной и не может ли быть
другого и более высокого типа культуры?
Об этом нужно поговорить
в другой раз, но я думаю, что
в мире господствующее положение должно принадлежать или России и Англии, или Германии.
Славянская идея и славянское единение невозможны, если русский и православный тип славянства признается полной и исключительной истиной, не нуждающейся ни
в каком дополнении и ни
в каком существовании
других типов славянской культуры.
Другие оказались духовно подготовленными к мировой катастрофе,
в ней не было для них ничего неожиданного, ничего сбивающего с их точек зрения на жизнь.
Россия
в этот грозный час мировой истории почувствовала себя сильной, а не слабой, призванной помогать
другим.
В семейной жизни можно наблюдать это отталкивание близких и невозможность понять
друг друга.
Но эти разные народные души могут не только понять и полюбить
друг друга, но и почувствовать свою принадлежность к единой расовой душе и сознать свою славянскую миссию
в мире.
Для
других германский идеализм,
в конце концов, и должен был на практике породить жажду мирового могущества и владычества, — от Канта идет прямая линия к Круппу.
В нем нет никакого пассивно-женственного приятия мира,
других народов, нет никаких братских и эротических чувств к космической иерархии живых существ.
Низко было бы возложить на
других убийство, которое нужно и мне, и делать вид перед самим собой, что
в этом убийстве я не участвую.
Но есть
другая сторона
в моральной и психологической проблеме жестокости.
Нравственно предосудительно слишком уж себя считать лучше
другого,
в другом видеть злодея и на этом основании оправдывать свою борьбу с ним.
С
другой стороны, у нас оказалось много нравственных дефектов, которые уж слишком бросаются
в глаза и болезненно поражают.
Для того, чтобы мы были по-настоящему воодушевлены, независимо от оценки немцев, наше сознание должно быть направлено
в совершенно
другую сторону, мы должны преодолеть исключительный морализм наших оценок.
Но нельзя сказать, что
в этой борьбе один народ целиком представляет добро, а
другой народ целиком представляет зло.
В поединке, который есть апелляция двух к Третьему, к Провидению, один может быть более прав, чем
другой.
Но смысл поединка, как и всякого столкновения индивидуальностей, совсем не
в том, что один имеет исключительные нравственные преимущества перед
другим.
Эллины истощили свои силы и должны были уступить место римлянам, имевшим совсем
другую миссию
в мире.
Существуют страны и народы, огромная роль которых
в истории определяется не положительным, творческим призванием, а той карой, которую несут они
другим народам за их грехи.
И
другая еще заповедь лежит
в основе этого чувства жизни: любите дальнего больше, чем ближнего.
Моральный пафос не ослабляется, а увеличивается, но он переносится
в другую плоскость, делается внутренним, а не внешним, горением духа, а не политической истерикой или политическим изуверством.
Что хорошо
в одно историческое время, то плохо
в другом.
В другом лагере убивают при помощи слов противоположных.
У одних оно выражалось
в реставрации религиозно-славянофильской фразеологии, более возвышенной, у
других — фразеологии государственно-националистической, менее возвышенной.
В отличие от
других экзистенциалистов, Хайдеггер держится за старое понимание истины, но по-новому выраженное.
Если мы верим
в спасительность Истины, то совсем
в другом смысле.
Но совершенно на
другом конце,
в точных науках о природном мире, мы сейчас встречаемся с настоящей трагедией ученого.
Человек, закупоренный
в себе, и есть существо несвободное, не определяемое глубиной, а определяемое извне мировой необходимостью,
в которой все разорвано, враждебно одно
другому, выпало из глубины, т. е. не духовно.
Важнее же всего сознать, что дух совсем не есть реальность, сопоставимая с
другими реальностями, например, с реальностью материи; дух есть реальность совсем
в другом смысле, он есть свобода, а не бытие, качественное изменение мировой данности, творческая энергия, преображающая мир.
Никакая наука не может ничего сказать о том, существуют ли или не существуют иные миры, но только потому, что ученый, исключительно погруженный
в этот данный ему мир, не имеет свободы духа, необходимой для признания
других планов мира.
Но сейчас, когда мы вошли
в техническую эпоху, существуют и
другие страшные темы.
С одной стороны, европейский человек идет к неогуманизму, с
другой стороны, хочет достигнуть целостности
в тоталитарной системе организации всей жизни.
Одно из главных классических возражений Цельса против христианства заключается
в том, что христиане плохие, не лояльные граждане государства, что они чувствуют себя принадлежащими к
другому царству.
Церковь
в истории легко принимала царство Кесаря, т. е. царство объективации, но
в ней всегда оставался и
другой элемент.
Нетерпимость обыкновенно связывали с сильными религиозными верованиями и
в нетерпимости национальной или революционно-социальной видели перенесение религиозной веры на
другие сферы.
Слово коллективизм очень часто употребляют, не давая себе и
другим отчета
в том, что это значит.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же
друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля,
друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.