«Надо доделывать, — опять шептало ей ее соображение, — ну,
пусть так; ну, пусть надо: допустим даже, что все это удастся и благополучно сойдет с рук; ну, что же тогда далее? Чем жить?.. Умом? Господи, но ведь не в акушерки же мне поступать! Умом можно жить, живучи полною жизнью и сердцем… Стало быть, надо жить сердцем?»
Неточные совпадения
— Разумеется! Ничего более и не нужно, как передышку. Кто вам говорит, чтобы вы его выпустили как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже
так загонялся, что сам этого не требует, но дайте же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился.
Пусть он станет хоть немножко на ноги, и тогда мы опять его примахнем.
— И
пусть ее возьмет себе черт на орехи; нет, уж видно спасать тебя,
так спасать: хочешь я тебя увезу?
—
Так; не нужно; я не хочу, чтоб он знал, что я им интересуюсь, едет, и
пусть ему скатертью дорожка.
Он очень просто и ясно предвидел с ее стороны
такую логику: если он меня любит —
пусть на мне женится, если же не хочет жениться, значит не любит.
Я строг: беречь, ни в чем ей не сметь отказывать,
пусть ходит, куда хочет,
пусть делает, что хочет, потому что я
так хочу, я ее будущий муж, глава и повелитель!
— А почему это? — вмешалась Форова. — А по-моему
так, напротив, надо рассказать это Ивану Демьянычу,
пусть он, как генерал, и своею властью его за это хорошенько бы прошколил.
— А ты
таки достоялся здесь предо мной до того, чтобы проговориться, как ты думаешь с ней обойтись. Понимаю, и
пусть это послужит тебе объяснением, почему я тебе не доверяюсь;
пусть это послужит тебе и уроком, как глупо стараться заявлять свой ум. Но иди, тебя зовут.
— Отчего же-с? — допрашивал Горданов. — Если любите его,
так и будете любить:
пусть он подождет вас где-нибудь заграницей, а вы пока здесь… хорошенько подкуетесь на золотые подковки.
Пусть психологи объяснят, почему любовь порочных людей бывает
такою сентиментальною и противоречащею всем другим чертам их характера; но это бывает
так и это
так было с Глафирой и с ее любовью к Подозерову.
— Нет, ни за что на свете! Мне здесь лучше:
пусть меня считают лакеем;
так безопасней.
— Люди поженились и живут, и
пусть их живут, — говорила Синтянина, но Форова думала не
так: «Маланьина свадьба» казалась ей не браком, а какою-то глупостью, которая непременно должна иметь быстрый, внезапный и грустный конец, но самим новобрачным майорша этого, разумеется, не высказывала, да вскоре перестала говорить об этом и Синтяниной и своему мужу,
так как первая в ответ на ее пророчества называла ее «сорокой», а второй, не дослушивая речей жены, отвечал...
— Ну, что же делать, когда я
такая:
пусть любят
такую, какая я есть.
—
Так пусть она… — начала было Бодростина и чуть не договорила: «
пусть она пропадет», но тотчас спохватилась и молвила: —
пусть она скрывается пока… пока это все уляжется…
Вот он идет раз, видит сидит в лесу при чищобе на пенечке бурый медведь и говорит: «Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я сам и есть коровья смерть, только мне божьих мужичков очень жаль стало: ступай, скажи,
пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и пестрых весь день за рога держут, я
так и быть съем белую корову, и от вас и уйду».
— Пускай ее не глядит, — перебила Марья Ивановна. — Как знает,
пусть так и делает. Верьте, Марко Данилыч, что Господь на все призирает, все к лучшему для нас устрояет. Положитесь на него. Сами знаете, что на каждую людскую глупость есть Божья премудрость. На нее и уповайте.
Неточные совпадения
Шутить он не любил и двумя городами разом хотел заткнуть глотку всем другим портным,
так, чтобы впредь никто не появился с
такими городами, а
пусть себе пишет из какого-нибудь «Карлсеру» или «Копенгара».
Все мы имеем маленькую слабость немножко пощадить себя, а постараемся лучше приискать какого-нибудь ближнего, на ком бы выместить свою досаду, например, на слуге, на чиновнике, нам подведомственном, который в пору подвернулся, на жене или, наконец, на стуле, который швырнется черт знает куда, к самым дверям,
так что отлетит от него ручка и спинка:
пусть, мол, его знает, что
такое гнев.
Бес у тебя в ногах, что ли, чешется?.. ты выслушай прежде: сухарь-то сверху, чай, поиспортился,
так пусть соскоблит его ножом да крох не бросает, а снесет в курятник.
— Уж если он и останется собакой,
так пусть же не от меня об этом узнают,
пусть не я выдал его».
А между тем в существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба.
Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и
пусть из него судит читатель сам, какой у него был характер.