Иосаф Платонович, выпроводив гостей, счел было нужным
поговорить с сестрой no-сердцу и усадил ее в гостиной на диване, но, перекинувшись двумя-тремя фразами, почувствовал нежелание говорить и ударил отбой.
Неточные совпадения
— Почему нет? твоя
сестра и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. — Да вот еще что. Генерал-то Синтянин, я слышал,
говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот тебе хорошо бы
с ним примазаться! Обдумай-ко это!
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же какая глупость…
с кем это я
говорю и дрожу… Где же спички?.. У
сестры все так в порядке и нет спичек… Что?..
С какой стати я сказал: «у
сестры…» Да, это правда, я у
сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
— Михаил Андреевич, вы божественно
говорите! — воскликнул Висленев и начал прощаться. Его немножко удерживали, но он сказал, что ему необходимо нужно, и улетел домой, застал там Горданова
с сестрой, которая была как-то смешана, и тут же рассказал новости об обращении Бодростина на сторону Павла Николаевича.
Брат и
сестра, несмотря на долговременную их разлуку друг
с другом, ничего не находили особенно живого сообщить один другому: чиновник
говорил в насмешливом тоне о Петербурге, о России, о русском направлении, о немцах, о политике, о банках, о женщинах, о женском труде, то сочувственно, то иронически, но
с постоянным соблюдением особого известного ему секрета — как все это переделать по-новому.
Жозеф не
говорил сестре о деньгах, а она его о них не спрашивала. К тому же, брат и
сестра почти не оставались наедине, потому что Глафира Васильевна считала своею обязанностию ласкать «бедную Лару». Лариса провела ночь в смежной
с Глафирой комнате и долго
говорила о своем житье, о муже, о тетке, о Синтяниной, о своем неодолимом от последней отвращении.
Псдозерова не было; Жозеф посещал
сестру немножко воровски и не часто.
С Подозеровым они встретились только однажды, и Жозеф было вначале сконфузился, но потом, видя, что зять
с ним вежлив, приободрился и потом
говорил сестре...
Жозеф этим хотел, по-видимому, оправдать свои отношения к
сестре и Горданову, но его труд был вотще: ни Синтянина и никто другой его не слушали. Разговор держался то около дел завода, устраиваемого Бодростиным и Гордановым, то около водопьяновского «воскресения из мертвых», о котором тот
говорил нынче
с особенной приятностью.
Очень может быть, что это был не такой уже злой «мальчишка», каким его очерчивал Ганя,
говоря с сестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд ли он сообщил какое-нибудь свое наблюдение, единственно для того только, чтобы «разорвать ей сердце».
Тронутый, взволнованный и благодарный Володя часто входил в уютную маленькую спальную, где заливалась канарейка, и целовал то руку матери, то ее щеку, то плечо, улыбался и благодарил, обещал часто писать и уходил
поговорить с сестрой и с братом, чтобы они берегли маму.
Неточные совпадения
Ее
сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но
с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не
говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.
Но та,
сестры не замечая, // В постеле
с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
— Я о тебе, третьего дня кажется,
с сестрой говорил, Разумихин.
— А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь,
сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной… Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и
говорил с ним. Стало быть, продаешь себя за деньги и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то
с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты
с матерью будешь
говорить? (О,
с ними-то,
с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и
сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что
с тобой теперь будет!