Неточные совпадения
Отца и мать своих любила Синтянина, но ведь они же
были и превосходные люди, которых не за что
было не любить; да и то по отношению к ним у нее, кажется,
был на устах медок, а на сердце ледок.
— Никаких страстей, она прекрасное дитя, и ее волнения бывают с ней не часто, но вчера она чем-то разгорячилась и плакала до обморока, и потому Alexandrine сегодня увезла ее на хутор… Это всегда помогает Вере: она не любит
быть с
отцом…
— Я не могу себе простить, что я вчера ее оставляла одну. Я думала, что она спит днем, а она не спала, ходила пред вечером к
отцу, пока мы сидели в саду, и ночью… представь ты… опять
было то, что тогда…
— А как же-с: разве вы его не усматриваете? Помните, в комедии господина Львова
было сказано, что «прежде все сочиняли, а теперь-де описывают», а уж ныне опять все сочиняют: людей таких вовсе не видим, про каких пишут… А вот и
отец Филетер идет.
— А уж я ее платьев не знаю. А журналов новых,
отец Евангел, нет:
был у Бодростиной,
был и у Подозерова, а ничего не добыл. Захватил книжонку Диккенса «Из семейного круга».
—
Отец Евангел разве тоже не
пьет?
— Не пью-с, — отвечал
отец Евангел, разбирая у себя на ладони рассыпчатую картофелину.
— Только если вы меня считаете, то я ведь и вина никакого не
пью, — отвечал
отец Евангел.
— Т-е-е-с! — сделал укоризненно, покачав головою,
отец Евангел, у которого рот
был изобильно наполнен горячим картофелем.
— Они это очень грубо делают, — поддержал
отец Евангел. —
Есть на это мастера гораздо тоньше — филигранью чеканят.
Долго ли он спал, он не помнил, но проснулся он вдруг от страшного шума и проницающей прохлады. Небо
было черно, в воздухе рокотал гром и падали крупные капли дождя. Висленев увидал в этом достаточный повод поднять своих спутников и разбудил
отца Евангела. Дождь усиливался быстро и вдруг пустился как из ведра, прежде чем Форов проснулся.
— Зачем воровка, она до сих пор честная женщина:
отец ее
был взяточник и, награбивши сто тысяч, хотел все отдать сыну, а Алине назначил в приданое пять тысяч.
Нет, я вам передам такого человека, который сам пуще
отца родного
будет об этом убиваться.
Я согласен, что это дело небывалое, но вы сейчас увидите, что все это как нельзя более просто и возможно: субъект, которого я вам предлагаю, зарабатывает в год около двух тысяч рублей, но он немножко привередлив, — разумеется, пока он одинок, а со временем, когда он
будет женат и, находясь в ваших руках,
будет считаться
отцом ваших малюток, то вы его можете подогнать…
Будучи перевенчан с Алиной, но не
быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного
отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки
были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Живешь ты с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный муж, и стало
быть и законный
отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же, как я тебя рассудил.
Починок, которым владели Синтянины, и Ребров хутор, на котором жил при церкви
отец Евангел,
были маленькие поселки, их почти и не видать
было между селами Бодростиным и Рыбацким.
— У студента Спиридонова
был отец, — бедняк, каких немало на этой планете, где такая бездна потребностей; но ему, наконец, улыбнулось счастие.
Отец его тоже часто
был смущен и угрюм.
Отец Спиридонова должен
был выслать даже чтеца, потому что в смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова в присвоении себе принадлежащих им достатков.
Мой друг, студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черной траурной рубашке, пришел к
отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но
отец его
был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: «
Будь там», и указал ему вместо дверей в спальню — на двери в залу.
— Да простая и
есть, только оказалось, что калитка
была заперта, и
отец Спиридонова вернулся и вдруг увидал, что родные хотят проститься с покойницей.
Отец ходил утром на службу, после обеда спал, в сумерки, для моциона, голубей пугал, а вечером
пил; мать сплетничала да кропотала и сварилась то с соседями, то с работницей; девушка скучала.
Отец с матерью так и грохнули на пол, а Поталеев назад, но затем с выдержкой, прикрывая свою ретираду великодушием: «Во всяком случае, — говорит, — чтобы доказать вам, что я вас любил и жалею, скажите вашему обольстителю, чтоб он на вас женился, и я
буду о нем хлопотать, если он нуждается, и я всегда
буду помогать вам».
Ну так и делать
было нечего, и старик-отец сказал: «Иди же ты, проклятая, иди откуда ты сегодня пришла, теперь на тебе никто не женится, а сраму я с тобою не хочу».
— Вижу, — говорит, — я, чем ты,
отец лекарь, плохо-то называешься! Ты совсем
пить не умеешь.
Соборный дьякон, вдовец, весь ее двор собственною рукой взрыл заступом, поделал клумбы и насажал левкоев; но это все далекие обожатели, а то и Поталеев сидел у нее по целым дням и все назывался в крестные
отцы, только крестить
было некого.
— Валентина
была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не
был мой
отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.
Но Форов опять отказался, сказав, что у него еще
есть дело к
отцу Евангелу.
Легкомысленность, составляющая недостаток человека, пока он вредит ею только самому себе, становится тяжким преступлением, когда за нее страждут другие. Таково
было мнение моего умного и честного
отца, таковы же
были и мои убеждения, и потому мы к этому отнеслись иначе, чем многие.
Был страшный, вечно живой и незабвенный для меня вечер, когда мы, вскоре после ареста Висленева, говорили с моим
отцом об этом деле.
Солидный и честный
отец мой
был очень взволнован, он не запрещал мне и теперь выйти за Висленева, но он не скрывал, что не хотел бы этого.
Внутренний голос отвечал за меня
отцу моему, что мне нельзя
быть женой Висленева.
Внутренний же голос (я не могу думать иначе), из уст моего
отца, сказал мне путь, которым я должна
была идти, чтобы чем-нибудь облегчить судьбу того, которого я все-таки жалела.
Отец благословил меня на страдания ради избавления несчастных, выданных моим женихом. Это
было так. Он сказал: „Не я научу тебя покинуть человека в несчастии, ты можешь идти за Висленевым, но этим ты не спасешь его совести и людей, которые ради его гибнут. Если ты жалеешь его — пожалей их; если ты женщина и христианка, поди спаси их, и я… не стану тебя удерживать: я сам, моими старыми руками, благословляю тебя, и скрой это, и Бог тебя тогда благословит“.
Я
была очень недурна собою: мою голову срисовывали художники для своих картин; известный скульптор, проездом чрез наш город, упросил моего
отца дозволить ему слепить мою руку.
В эту минуту в комнату взошел майор Форов и рассказал, что он сейчас встретил Ларису, которая неожиданно сообщила ему, что выходит замуж за Подозерова и просит майора
быть ее посаженым
отцом.
После этих слов Форов незлобиво простился и ушел, а через десять дней
отец Евангел, в небольшой деревенской церкви, сочетал нерушимыми узами Подозерова и Ларису. Свадьба эта, которую майорша называла «маланьиной свадьбой», совершилась тихо, при одних свидетелях, после чего у молодых
был скромный ужин для близких людей. Веселья не
было никакого, напротив, все вышло, по мнению Форовой, «не по-людски».
Затем он сошелся у той же Синтяниной с
отцом Евангелом и заспорил
было на свои любимые темы о несообразности вещественного поста, о словесной молитве, о священстве, которое он назвал «сословием духовных адвокатов»; но начитанный и либеральный Евангел шутя оконфузил майора и шутя успокоил его словами, что «не ядый о Господе не
ест, ибо лишает себя для Бога, и ядый о Господе
ест, ибо вкушая хвалит Бога».
— Именно черт ее знает что: всякого сметья по лопате и от всех ворот поворот; а
отцы этому делу вы. Да, да, нечего глаза-то на меня лупить; вы не сорванцы, не мерзавцы, а добрые болтуны, неряхи словесные! Вы хуже негодяев, вреднее, потому что тех как познают, так в три шеи выпроводят, а вас еще жалеть
будут.
— Это так и должно
быть, — произнес, возведя к небу резко очерченные темною каемочкой глаза, тихий
отец парижских спиритов и, заложив по своей привычке левую руку за борт доверху застегнутого длиннополого коричневого сюртука, положил два пальца правой руки на руку тощего молодого человека с зеленовато-желтым лицом и некоторым намеком на бакенбарды.
«Да и сколько их тоже теперь у меня? это интересно», — думал он, поспешая за Бодростиной и закрывая себе лицо коробкой с ее шляпой. «Ух,
отцы мои родные, жутко мне, жутко! Ух, матушка святая Русь, если бы ты
была умница, да провалилась бы в тартарары и вместе с моею женой, и с детьми, и со всеми твоими женскими и не женскими вопросами! То-то бы я благословил за это Господа!»
Затем во все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил мать и
отца, благословивших его у своего гроба; женился на состоятельной девушке из хорошей семьи и, метя в сладких мечтах со временем в министры, шел верною дорогой новейших карьеристов, то
есть заседал в двадцати комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса и гуманности, доводящею до сонной одури.
Отсюда мир семьи их не
был мир вожделенный, а, напротив, довольно натянутый, и с возрастом единственного сына их, которого мать любила без памяти, а
отец, занятый своими комитетами, довольно бесстрастно, супруги незаметно раздвинулись на большую дистанцию.
Грегуар
отец и Грегуар сын едва
были знакомы друг с другом, и войти в ближайшие отношения им даже не предвиделось повода...
Родители столкнулись на вопросе о судьбе сына только при выборе заведения, где младший Грегуар должен
был получить образование.
Отец, разумеется, желал видеть в сыне современного реалиста, руководясь теориями, к которым мать питала отвращение. Но мать восстала решительно и победила.
Грегуар на это
было возразил, что и он, «как
отец», тоже имеет свои права и может пробовать, но, получив ответ, что он «не
отец, а только родитель», отступил и, махнув рукой, оставил жене делать с сыном, что ей угодно.
Отец Евангел бродил по комнате и, заходя в углы, кусал свою бороду и чмокал сожалительно губами; Катерина Астафьевна ломала руки; генеральша
была бледна как плат; а майор, по общему замечанию, вдруг похудел.
Эффект, произведенный этою новостью,
был чрезвычайный: генерал, жена его, майор и
отец Евангел безмолвствовали и ждали пояснения с очевидным страхом. Бодростин им рассказывал, что обращенный на правую стезю Горданов возгнушался своего безнравственного поведения и в порыве покаяния оставил бедную Лару, сам упрашивая ее вернуться к ее законным обязанностям.
Но подивитесь же, какая с самим с ним произошла глупость: по погребении Катерины Астафьевны, он, не зная как с собой справиться и все-таки супротив самой натуры своей строптствуя, испил до дна тяжелую чашу испытания и, бродя там и сям, очутился ночью на кладбище, влекомый, разумеется, существующею силой самой любви к несуществующему уже субъекту, и здесь он соблаговолил присесть и, надо думать не противу своей воли, просидел целую ночь, припадая и плача (по его словам от того будто, что немножко лишнее на нутро принял), но как бы там ни
было, творя сей седален на хвалитех, он получил там сильную простуду и в результате оной перекосило его самого, как и его покойницу Катерину Астафьевну, но только с сообразным отличием, так что его
отец Кондратий щелкнул не с правой стороны на левую, а с левой на правую, дабы он, буде вздумает, мог бы еще правою рукой перекреститься, а левою ногой сатану отбрыкнуть.