— Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, — падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья
ничего не стоят: их пятна на пестром незаметны, — один белый цвет марок, — ударь за Ларой, — она красавица, и, будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.
Последуем и мы за этою картечью, которою Павел Николаевич обстреливает себе позицию, чтобы
ничто не стояло пред прицелами сокрытых орудий его тяжелой артиллерии. Читатель всеусерднейше приглашается отрясти прах от ног своих в гнезде сорока разбойников и перенестись отсюда на поля, где должен быть подвергнут ожесточениям, и пытке, и позору наш испанский дворянин в его разодранном плаще, и другие наши друзья.
Неточные совпадения
— Нет,
постой, — продолжал доктор. — Это
не роман, а дело серьезное. Но если, друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред честными людьми это ребячье легкомыслие, которое
ничем нельзя оправдать и от которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей, то…
Вору
ничего почти
не стоит забраться в сад и… украсть портфель.
— На этот счет будьте покойны, — отвечал Горданов, окинув взглядом свою собеседницу, — во-первых, субъект, о котором идет речь,
ничего не заметит; во-вторых, это
не его дело; в-третьих, он женский эмансипатор и за стесняющее вас положение
не постоит; а в-четвертых, — и это самое главное, — тот способ, которым я вам его передам, устраняет всякие рассуждения с его стороны и
не допускает ни малейшего его произвола.
В другом месте люди
не знают спокойствия, травят друг друга и жадно стремятся то к тому, то к другому: здесь нет
ничего подобного, здесь мы
стоим вне всего этого, мы узнали худшее в жизни и нашли — мир.
— Она точно так же
ничего не видала, и вдруг Лета рукой щелк по руке старика, — и с этим «Сумасшедший Бедуин» неожиданно ударил Висленева по руке, в которой была табакерка, табак взлетел; все, кроме отворотившейся Ларисы, невольно закрыли глаза. Водопьянов же в эту минуту пронзительно свистнул и сумасшедшим голосом крикнул: «Сюда, малютка! здесь Испанский Дворянин!» — и с этим он сверкнул на Ларису безумными глазами, сорвал ее за руку с места и бросил к раскрытой двери, на пороге которой
стоял Подозеров.
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев поставил лампу и,
не отнимая от нее своей руки, стал у стола. Бодростина
стояла спиной к нему, но, однако, так, что он
не мог
ничего видеть в листке, который она пред собою развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством чернильных пятен, помарок и недописок...
— Только, пожалуйста,
не «вулкан», — ответила еще шутливее Глафира. — Вулкан остался там, где ты посеял свой ум…
Ничего: авось два вырастут. А ты утешься: скучать
не стоит долго по Ларисе, да она и сама скучать
не будет долго.
По ее мнению, ему
не оставалось
ничего иного, как ехать с нею назад в Россию, а по его соображениям это было крайне рискованно, и хотя Глафира обнадеживала его, что ее брат Грегуар Акатов (которого знавал в старину и Висленев) теперь председатель чуть ли
не полусотни самых невероятных комиссий и комитетов и ему
не будет
стоить особого труда поднять в одном из этих серьезных учреждений интересующий Иосафа мужской вопрос, а может быть даже нарядить для этого вопроса особую комиссию, с выделением из нее особого комитета, но бедный Жозеф все мотал головой и твердил...
Княгиня было запротестовала против писания каких бы то ни было записок, но дело было уже так на мази, что Глафире Васильевне
не стоило большого труда уговорить ее согласиться и на это. Шансы так переменились, что теперь Глафира угрожала, и княгине
не осталось
ничего больше, как согласиться.
— Лара, ты должна постараться, чтобы твоего мужа
ничто не смущало, чтоб он, закрыв венцом твой неосторожный шаг, был уверен, что ты этого
стоишь.
— Напрасно вы ее оплакиваете. Поверьте, что если она вверила мне свою свободу, то я
ничем не злоупотреблю. Как она поставила свою жизнь, так она и будет
стоять, и я
не ворохну ее и буду ей всегда преданнейшим другом.
— Нет, вы это говорили! Вы хотите показать, что я даже
не стою вашего внимания, что вы предоставляете мне полную свободу чувств и поступков, а между тем требуете меня чуть
не через полицию, когда люди оказывают мне малейшее уважение и ласку. Вы фразер, и больше
ничего как фразер.
Если закон будет
стоять за право наследства, то
ничего не остается как убивать, и мы будем убивать.
Показания же мужиков открывали иное: крестьяне
стояли на том, что они
ничего знать
не знают и ведать
не ведают, как все это сталося.
— Я, как человек, — сказал Вронский, — тем хорош, что жизнь для меня
ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, — это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. — И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.
Неточные совпадения
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он
стоять на одном и том же месте, хлопать левым глазом и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но
ничего решительно
не мог понять.
Но Чичиков уж никаким образом
не мог втереться, как ни старался и ни
стоял за него подстрекнутый письмами князя Хованского первый генеральский секретарь, постигнувший совершенно управленье генеральским носом, но тут он
ничего решительно
не мог сделать.
И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом вбок,
не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все, что к нему поближе: мыло ли
стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась под лапу — словом,
не пропускает
ничего.
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится
не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что
не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец
не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором
ничего не слышал, или так
постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Это были: караульная будка, у которой
стоял солдат с ружьем, две-три извозчичьи биржи и, наконец, длинные заборы с известными заборными надписями и рисунками, нацарапанными углем и мелом; более
не находилось
ничего на сей уединенной, или, как у нас выражаются, красивой площади.