«Что же в самом деле, — подумала Глафира, — ведь оно совершенно логично, что если сама
мать детей скажет: я не требую содействия моего мужа в содержании ребят, а прошу посадить его за долг мне в тюрьму, то, кажется, и взаправду едва ли найдутся логические причины отказать ей в такой справедливости».
Неточные совпадения
— Теперь, например, — продолжал Горданов, — разве не ощутительны новые тяготения к старому: Татьяна Пушкина опять скоро будет нашим идеалом; самые светские
матери не стыдятся знать о здоровьи и воспитании своих
детей; недавно отвергнутый брак снова получает важность. Восторги по поводу женского труда остыли…
И тем акт кончился, но
дитя и завтра и послезавтра все докучало
матери своею просьбой принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и
мать ему на это отвечала...
Очутясь у Синтяниной, которую Бодростина ненавидела тою ненавистью, какою бессердечные женщины ненавидят женщин строгих правил и открытых честных убеждений, Глафира рассыпалась пред нею в шутливых комплиментах. Она называла Александру Ивановну «русской матроной» и сожалела, что у нее нет
детей, потому что она верно бы сделалась
матерью русских Гракхов.
Оказывалось, что они состояли в том, что вообще претензии бывают предъявляемы от сторонних лиц, а его может посадить собственная, по его выражению, «родная жена» и
мать тех самых
детей, которыми он мог бы несколько защищаться от иска лица постороннего.
Подойдя к мальчику, она обняла его и, поцеловав в голову, назвала себя его теткой и спросила о его отце и о
матери; но прежде чем
ребенок собрался ей ответить, из дверей внутренней комнаты вышла сама его
мать.
Зная, что ничем нельзя так расположить в свою пользу любящую
мать, как метким словом о ее
ребенке, Глафира прямо заговорила о заметной с первого взгляда скромности и выдержанности младшего Грегуара.
Генеральше это было ужасно противно, а Висленеву даже жутко, но Иван Демьянович был немилосерд и продолжал допрашивать… Висленев болтал какой-то вздор, к которому генеральша не прислушивалась, потому что она думала в это время совсем о других вещах, — именно о нем же самом, жалком, замыканном бог весть до чего. Он ей в эти минуты был близок и жалок, почти мил, как мило
матери ее погибшее
дитя, которому уже никто ничего не дарит, кроме заслуженной им насмешки да укоризны.
Стало быть, он знает, как любят люди курить, знает, стало быть, и как любят люди свободу, свет, знает, как любят
матери детей и дети мать.
— Стары матери мне сказывали, что была ты у отца с
матерью дитя любимое, балованное, что до иночества была ты развеселая — что на уме у тебя только песни да игры бывали… Видно, и я в тебя, матушка, — усмехнувшись, сказала Фленушка.
— Матушка, Лизушка, — говорила она, заливаясь слезами, — ведь от этого тебе хуже не будет. Ты ведь христианского отца с
матерью дитя: пожалей ты свою душеньку.
Неточные совпадения
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры своей, // Ни свежестью ее румяной // Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться не умела // К отцу, ни к
матери своей; //
Дитя сама, в толпе
детей // Играть и прыгать не хотела // И часто целый день одна // Сидела молча у окна.
— Врешь! — вскрикнул гневно князь. — Так же ты меня тогда умолял
детьми и семейством, которых у тебя никогда не было, теперь —
матерью!
Когда я был еще
ребенком, одна старуха гадала про меня моей
матери; она предсказала мне смерть от злой жены; это меня тогда глубоко поразило; в душе моей родилось непреодолимое отвращение к женитьбе…
Девочка говорила не умолкая; кое-как можно было угадать из всех этих рассказов, что это нелюбимый
ребенок, которого
мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка, вероятно из здешней же гостиницы, заколотила и запугала; что девочка разбила мамашину чашку и что до того испугалась, что сбежала еще с вечера; долго, вероятно, скрывалась где-нибудь на дворе, под дождем, наконец пробралась сюда, спряталась за шкафом и просидела здесь в углу всю ночь, плача, дрожа от сырости, от темноты и от страха, что ее теперь больно за все это прибьют.
Полечка в страхе забилась с
детьми в угол на сундук, где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода
матери.