Размышлять больше не о чем, да и некогда, нож, крепко взятый решительною рукой, глубоко вонзился в спай крышки портфеля, но вдруг Висленев вздрогнул, нож завизжал, вырвался из его рук, точно отнятый сторонней силой, и упал куда-то далеко
за окном, в густую траву, а в комнате, среди глубочайшей ночной тишины, с рычаньем раскатился оглушительный звон, треск, шипение, свист и грохот.
Неточные совпадения
Красотою ее, хотя и довольно стереотипною, по беспредельной кротости выражения, можно было любоваться только случайно, когда она, глядя в
окно, смаргивала с глаз набегавшие на них слезы или когда из-за оконной ширмы видно было ее вздрагивающее плечо.
Висленев схватился
за косяк
окна и не дышал, а когда он пришел в себя, пред ним стояла со свечой в руках Лариса, в ночном пеньюаре и круглом фламандском чепце на черных кудрях.
И она покрылась яркою краской багрового румянца и перешла из спальни в столовую. Здесь она села у
окна и, спрятавшись
за косяком, решилась не спать, пока настанет день и проснется Синтянина.
Чрез минуту внизу засвистел блок и щелкнула дверь, а когда Горданов снова подошел к
окну, то мальчик в серой шляпе и черной шинели перешел уже через улицу и, зайдя
за угол, обернулся, погрозил пальцем и скрылся.
В этот день Иосаф Платонович встал в обыкновенное время, полюбовался в
окно горячим и искристым блеском яркого солнца на колокольном кресте Владимирской церкви, потом вспомнил, что это стыдно, потому что любоваться ничем не следует, а тем паче крестом и солнцем, и сел на софу
за преддиванный столик, исправляющий должность письменного стола в его чистой и уютной, но очень, очень маленькой комнатке.
Поталеев тоже отправился в свое помещение и разделся, но еще не гасил огня и, сидя у открытого
окна, курил трубку. В закрытые ставнями
окна хозяев ничего не было видно, но мезонинная конура Спиридонова была освещена свечкой, воткнутой в пустую бутылку. Из этого мезонина неслись по двору звуки гитары, и звучный баритон пел песню
за песней.
Ларисе еще представлялась полная возможность тихо разбудить тетку, но она этого не сделала. Мысль эта отошла на второй план, а на первом явилась другая. Лара спешною рукой накинула на себя пеньюар и, зайдя стороной к косяку
окна,
за которым метался Горданов, тихо ослабила шнурок, удерживавший занавеску.
— Да, присядьте на лестнице, — недовольно пробурчал себе под нос Висленев, и, выйдя
за дверь, в самом деле присел на
окне и задумался, глядя на бродившую по двору пеструю цецарскую наседку привратницы.
В таком положении были дела их до самой той минуты, когда Глафира Васильевна попросила Жозефа подождать ее
за ее дверью, и он, сидя на лестничном
окне, перепустил перед своими мысленными очами ленту своих невеселых воспоминаний. Но вот сердце Жозефа встрепенулось; он услыхал сзади себя бодрый голос Глафиры, которой он приготовил сегодня эффектнейший, по его соображениям, сюрприз, вовсе не ожидая, что и она тоже, в свою очередь, не без готовности удивить его.
Тонкий, долгий, белый и волокнистый Висленев соскочил с
окна и засеменил
за нею.
С этим она вышла, и не смевший следовать
за нею Жозеф видел из
окна, как она быстро, как темный дух, носилась, ходя взад и вперед по платформе. Несмотря на то, что на дворе еще стояли первые числа марта и что ночной воздух под Берлином был очень влажен и прохладен, Бодростина обмахивалась платком и жадно впивала в себя холодные струи свежей атмосферы.
Чем ближе они подъезжали к Петербургу, тем злополучный Жозеф становился все смущеннее и жалче, и когда
за три последние станции на стекле
окна показался двигающийся серебряный пятачок, что выходило от прижатого Висленевым к стеклу кончика своего носа, то Глафира даже сжалилась над ним и, открыв
окно, сказала ему самым искренним и задушевным тоном, что она бдит над ним, просит его успокоиться и уверяет его, что ему ровно нечего бояться.
Вот прозвучал и второй звонок: все уселись по местам; платформа пустеет, только изредка пробегают поездные, поправляя сигнальный шнур; вот и все двери вагонов заперты, и Катерина Астафьевна бежит вдоль решетки, проницая взором каждое
окно, как вдруг ее кто-то толкнул и, перескочив
за решетку, стремглав вскочил в вагон.
Катерина Астафьевна не взвидела света и, оком прозрения заметив
за опущенною шторой одного вагонного
окна черный глаз Ларисы, бросилась к кассе.
Слегка подвыпивший
за ужином Жозеф должен был ограничиться только тем, что посидел под
окном своего кумира и, распевая: «Близок уж час торжества моего», напугал суеверных сторожей, которые рассказывали потом, что слышали, как завывает коровья смерть, о которой тогда толковали, будто она ходит по селам.
— Это непременно пожар! — воскликнул он, бросаясь к завешенным
окнам, и отдернул занавесу: в открытое
окно ярко светило красное зарево пожара. — И сейчас
за рощей: это горит наша фабрика! Лошадь, скорее мне лошадь!
Глафира его удерживала, но он ее не послушал, и чрез минуту все мужчины,
за исключением Горданова, бросились вниз, а Синтянина пошла в комнату, соседнюю с той, где лежала Лариса, и, став у
окна за занавесу, начала наблюдать разгоравшийся пожар.
Александра Ивановна выскользнула из-за занавесы и, тщательно притворив дверь в комнату больной, открыла настежь
окно и в немом ужасе прислушивалась к неописуемому реву и треску, который несся по лесу. Ей смутно представлялись слышанные полуслова и полунамеки; она не могла дать себе отчета, долго ли пробыла здесь, как вдруг увидала бегущую изо всех сил по дому человеческую фигуру с криком: «Убился, упал с моста… наповал убит!»
Меж тем это «темное и объемистое», что несли
за Форовым, пронесли
за самым
окном, и это был труп Светозара Владеновича…
Горданов указал на
окно,
за которое выбросил порошок.
Ртуть в термометрах на
окнах бодростинского дома быстро опускалась, и из-за углов надворных строений порывало сухою студеною пылью.
И точно, последнее мнение было справедливее: когда звон колокольчиков раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли к темным
окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега,
за нею тарантас, другой, и опять телега, и все это покатило прямо к господскому дому и скрылось.
Неточные совпадения
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под
окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Коляска остановилась перед деревянным же одноэтажным домом темно-серого цвета, с белыми барельефчиками над
окнами, с высокою деревянною решеткою перед самыми
окнами и узеньким палисадником,
за решеткою которого находившиеся тоненькие деревца побелели от никогда не сходившей с них городской пыли.
Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между
окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся листьев;
за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить.
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в
окне, дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе чай, выпью с удовольствием чашечку: сегодня
за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
В
окнах мелькали горшки с цветами, попугай, качавшийся в клетке, уцепясь носом
за кольцо, и две собачонки, спавшие перед солнцем.