— Что же, это хорошо, — ответила, не
думая что говорит, Форова и, худо скрывая свое неудовольствие, очень скоро ушла к Синтяниной, к которой явилась оживленная искусственною веселостью, и, комически шаркая и приседая, принесла генеральше поздравления.
Неточные совпадения
— Скажите, Бога ради! А я
думала всегда,
что ты гораздо умнее! Пожалуйста же вперед не сомневайся. Возьми-ка вот и погаси мою пахитосу, чтоб она не дымила, и перестанем
говорить о том, о
чем уже давно пора позабыть.
— Черт знает,
что она ответит? —
думал. — А ну, как расхохочется?.. Вишь она стала какая находчивая и острая! Да и не вижу я ее почти совсем, а если
говорить когда приходится, так все о пустяках… Точно чужие совсем…
— Кроме того
говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы.
Что же вы
думаете? Ведь он в глаза мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях с Подозеровым, так он-с не знал, как со мной заговорить!
Пока я жива, пускай
говорят и
думают обо мне
что хотят, но память моя… она должна быть чиста от тех пятен, которые кладут на нее и которых я не хочу и не могу снять при жизни.
— Я боялся идти домой, — заговорил он, обратясь к генеральше, когда жена его вышла. —
Думал: войду в сумерках, застану одну Торочку: она, бедное творенье, перепугается, — и пошел к вам; а у вас
говорят,
что вы здесь, да вот как раз на нее и напал. Хотел было ей башмаки, да лавки заперты. А
что, где теперь Лариса Платоновна?
«Однако с нею и не так легко, должно быть, будет, —
подумал он. — Да, нелегко; но ведь только на картинах рисуют разбойников в плащах и с перьями на шляпах, а нищету с душистою геранью на окне; на самом деле все это гораздо хуже. И на словах тоже
говорят,
что можно жить не любя… да, можно, но каково это?»
— Вы потому не хотите об этом
говорить и
думать как следует,
что души вашей коснулось святое сомнение в справедливости рутины безверия! И посмотрите зато сюда!
— Да ведь я и
говорил,
что вы на нее будете удивляться и не поймете ее. Я все время за вами наблюдал, как вы с нею
говорили, и
думал: «ах, как бы этот ее не понял»! Но нет, вижу, и вы не поняли.
—
Чего доброго, может быть, и в самом деле Бодростин совсем не так благонадежен, как
говорят, —
думал Кишенский и продолжал помалкивать.
Висленев, впрочем,
думал было возвратить эти деньги, или намеревался хоть
поговорить,
что принимает их на благородных кондициях взаймы, но дверь Бодростиной была заперта, а затем, когда голод заставил его почать ассигнацию, он уже не
думал о ней разговаривать.
Он не замечал,
что в своей потерянности он вел разговор о том, о
чем думал, и вовсе не о том, о
чем хотел
говорить.
— Дядя! Вы, кажется, не
думаете,
что вы
говорите.
«Где же это он меня
думал сокрыть — в степи, на башне или в подземелье?.. И это после тех наглостей и того нахальства?.. Неужто он еще смеет
думать,
что я стала бы с ним
говорить и могла бы его простить и даже забыть для него мой долг моему честному мужу?..»
— Впрочем, — добавил он, — все это я
говорю вам, Филетер Иваныч, только про всякий случай, а я
думаю,
что ничего так не будет, как я предполагал.
— Если бы… Я вам скажу откровенно: я не могу
думать, чтоб это сталось, потому
что я… стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое несчастие, то, смею вас уверить, я не захотела бы искать спасения в повороте назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях производит отвращение и от героинь, и от автора, и в жизни… не дай бог мне видеть женщины, которую, как Катя Шорова
говорила: «повозят, повозят, назад привезут».
— Черт их знает: он
говорит: «не ровен час». Случай,
говорит, где-то был,
что бабы убили приказчика, который им попался навстречу: эти дуры
думают,
что «коровья смерть» прикидывается мужчиной. Вот вы, любезный Светозар Владенович, как специалист по этой части… Ага! да он спит.
—
Что говорить, я и не спорю — момент острый, это не то
что гранпасьянс раскладывать. Однако, вот мы пришли, — будет тебе надо мной в проповедничестве упражняться: я и Босюэта и Бурдалу когда-то читал и все без покаяния остался. Теперь давай
думать, куда нам идти: в дом, или в контору?
Александра Ивановна пожала плечами, вздохнув тихо, проговорила,
что она не знает,
что и
думать об их ответах: один
говорит «нельзя», другой утверждает,
что «можно», а третий сомнительно трясет головой.
Неточные совпадения
«Ах, боже мой!» —
думаю себе и так обрадовалась,
что говорю мужу: «Послушай, Луканчик, вот какое счастие Анне Андреевне!» «Ну, —
думаю себе, — слава богу!» И
говорю ему: «Я так восхищена,
что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне…» «Ах, боже мой! —
думаю себе.
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он
говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на
что я, крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «
Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, —
говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты,
говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция
говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь».
Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это,
что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“ и „Московский телеграф“… все это я написал.
И точно: час без малого // Последыш
говорил! // Язык его не слушался: // Старик слюною брызгался, // Шипел! И так расстроился, //
Что правый глаз задергало, // А левый вдруг расширился // И — круглый, как у филина, — // Вертелся колесом. // Права свои дворянские, // Веками освященные, // Заслуги, имя древнее // Помещик поминал, // Царевым гневом, Божиим // Грозил крестьянам, ежели // Взбунтуются они, // И накрепко приказывал, // Чтоб пустяков не
думала, // Не баловалась вотчина, // А слушалась господ!