— Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение
било на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только одно: что мы оба с тобой хотим быть богаты. Не правда ли?
Неточные совпадения
— Ах ты сказал… это иное дело! Ты ведь тоже тогда
на нутро брал, тебе, верно, и послышалось, что я шептал. Ну, а что же дальше? Он, кажется, тебя
побил, что ли?
— Почему нет? твоя сестра и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки
на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя
бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. — Да вот еще что. Генерал-то Синтянин, я слышал, говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот тебе хорошо бы с ним примазаться! Обдумай-ко это!
— Ну так положи их, пожалуйста,
на место: нечего уже
бить битого.
— Не троньте моей палки! — закричал он, побледнев и весь заколотясь в лихорадке азарта, бросился к Висленеву, вырвал палку из его рук и, ставя ее
на прежнее место в угол, добавил: — Моя палка чужих
бьет!
«Черный царь» из поэмы Фрейлиграта, уходя в палатку со своим барабаном, в который он
бил, находясь в позорном плену, не был так жалок и несчастлив, как Висленев — этот вождь разбежавшегося воинства, состоящий ныне
на хлебах из милости.
Жозеф, всоруженный двумя палками, сначала задавал
на орлят сердитый окрик, а потом одною палкой дразнил их, а другою —
бил, и таким образом не без удовольствия проводил в прохладе целые часы, то дразня бедных своих заключенных, то валяясь
на холодном каменном выступе стены и распевая арию Фарлафа: «Близок уж час торжества моего».
Снял Мартын с своей седой головы порыжелый шлык, положил
на себя широкий крест и стал творить краткую молитву, а вокруг него, крестяся, вздыхая и охая, зашевелились мужики, и
на том самом месте, где
бил в груду Мартынов лапоть, высился уже длинный шест и
на нем наверху торчал голый коровий череп.
— Он дело баит:
побить, говорит, их всех, да и
на что того лучше?
Разговор стал сбиваться и путаться: кто-то заговорил, что
на Волхове
на реке всякую ночь гроб плывет, а мертвец ревет, вокруг свечи горят и ладан пышет, а покойник в вечный колокол
бьет и
на Ивана царя грозится.
— Я ради тебя имя крестное потерял, а ты как Сидора Тимофеева злым псом называл; как ты по сусалам
бил; как ты его за дерзость
на цепь сажал?
Бил его в старину и наказывал да
на цепь в кабинете сажал, а удалить не мог.
«
Бей, — сказал Сид, —
бей, если твоя рука поднялась
на того, кто твою жизнь спас.
Воссев
на своего политического коня, Висленев не мог его ни сдержать, ни направить, куда ему хотелось: истории самого убийства он не разъяснял, а говорил только, что Бодростина надо было убить, но что он сам его не
бил, а только вырвал у него сигару с огнем, за что его и убил «народ», к интересам которого покойник не имел-де должного уважения.
Вот и храм: небольшая сельская церковь переполнилась людьми и воздух в ней, несмотря
на довольно высокий купол, стал нестерпимо густ; солнце
било во все окна и играло
на хрусталях горящего паникадила, становилось не только тепло, но даже жарко и душно, головы начинали болеть от смешанного запаха трупа, ладана, лаптя, суконной онучи и квашеной овчины.
Она выла, визжала и причитала, спеша, торопясь, выпуская слова, так что и разобрать нельзя было, о чем-то умоляя, — конечно, о том, чтоб ее перестали бить, потому что ее беспощадно
били на лестнице.
— Все-таки теперь уж не бьют так, как бивали! Ну, в зубы ударит, в ухо, за косы минуту потреплет, а ведь раньше-то часами истязали! Меня дедушка однова
бил на первый день Пасхи от обедни до вечера. Побьет — устанет, а отдохнув — опять. И вожжами и всяко.
Неточные совпадения
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло
на стать. // Она езжала по работам, // Солила
на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок
била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
Еще амуры, черти, змеи //
На сцене скачут и шумят; // Еще усталые лакеи //
На шубах у подъезда спят; // Еще не перестали топать, // Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать; // Еще снаружи и внутри // Везде блистают фонари; // Еще, прозябнув, бьются кони, // Наскуча упряжью своей, // И кучера, вокруг огней, // Бранят господ и
бьют в ладони: // А уж Онегин вышел вон; // Домой одеться едет он.
Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит
на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников.
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно
била в глаза желтая краска
на каменных домах и скромно темнела серая
на деревянных.
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку и сбили его совершенно с толку, так что сколько ни продолжал он стоять
на одном и том же месте, хлопать левым глазом и
бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.