Неточные совпадения
Вслед за сим она приказала
тому же Патрикею, отдохнув, немедленно ехать засвидетельствовать эту вольную и потом во что бы
то ни стало,
где он хочет, разыскать и привезти ей трубача, разделявшего с дедом опасность в его последнем бою. А сама взялась за хозяйство: она потребовала из конторы все счеты и отчеты и беспрестанно призывала старост и бурмистров — во все входила, обо всем осведомилась и всем показала, что у нее и в тяжкой горести недреманное око.
— Этот человек истинный друг мне, — и тотчас же велела конторщику ехать засвидетельствовать отпускную и потом положить ее опять в
то же самое место,
где ее оставил Патрикей, и никогда ему об этом не сказывать. Все это так и было исполнено.
Она садилась у помещиков только по повторенному приглашению, и
то не иначе, как в детской или в какой-нибудь другой «непарадной» комнате; чаю позволяла себе выпивать из рук хозяйки не более как две чашечки, а если ее где-нибудь в чужом доме застигала ночь,
то она или непременно просилась ночевать с нянюшками, или по крайней мере ложилась «на стульях».
Марья Николаевна за все эти милости владыке в ноги, а
тот сейчас же вызвал из коридора,
где ждали просители, молодого белокурого семинариста и говорит...
А потом как к первым после
того каникулам пришло известие, что Вася не будет домой, потому что он в Киеве в монахи постригся, она опять забеленила: все, бывало, уходит на чердак, в чулан,
где у меня целебные травы сушились, и сверху в слуховое окно вдаль смотрит да поет жалким голосом...
А тут, — она повела рукою на чайную комнату,
где Марья Николаевна и Ольга Федотовна в это время бережно перемывали бывший в
тот день в употреблении заветный саксонский сервиз, и добавила: — тут по любви-то у нас есть своя академия и свои профессора…
Удалясь сам в зал, Патрикей сделал подсыл за сыном в
ту комнату,
где тот сидел у княгини, и приготовился просто увесть его куда-нибудь из покоев и скрыть на время обеда, а потом ввечеру повиниться во всем этом княгине.
Он сидел предо мною за самоваром в своей обширной, как облако, рясе из темно-желтой нанки и, размахивая из-под широких пол огромнейшим смазным сапогом, все говорил мне о семинарии,
где учился, об архиереях и о страшных раскольниках, и потом, смахнув на воспоминания о бабушке, вдруг неожиданно сделал ей приведенное определение, которое до
того удивило меня своею оригинальностью, что я не удержалась и воскликнула...
Кроме
того, как в это время Доримедонт Васильич часто должен был ездить в город,
где хлопотал о пенсии за свою службу и раны, ему нужен был кучер,
то мужики выбрали для услуг из своей среды мужика Зинку.
Все умные люди понимали, что лошади Дон-Кихота не могли быть обыкновенными лошадьми и, зная, что Зинка мужик лукавый, охотнее верили другому сказанию, что они,
то есть Дон-Кихот и Зинка, где-то далеко, в каком-то дремучем лесу, чуть не под Киевом, сварили своих старых лошадей в котле с наговорами и причитаниями по большой книге и, повинуясь этим заклинаниям, из котла в образе прежних их лошадей предстали два духа, не стареющие и не знающие устали.
Дон-Кихот же, тоже прогулявшись, хватил старины, от которой чуть не отвык, обабившись: и он и Зинка заметили, что когда они ехали в церковь с «барыней Аксюткой» (так ее звали крестьяне),
то даже лошади шли понуро и сам тарантас все бочил на левую сторону,
где сидела крепкотелая Ингигерда; но когда Дон-Кихот, сразившись и отбив Грайворону, крикнул: «Зинобей!» — все сразу изменилось: одры запряли ушми и полетели, тарантас запрыгал, как скорлупочка по ветру, и сами Зинка и его барин вздохнули родною жизнью.
Вся история, сколько помню, состояла в
том, что где-то на дороге у какой-то дамы в карете сломалось дышло; мужики за это деревцо запросили двадцать рублей и без
того не выпускали барыню вон из деревни. Дон-Кихот попал на эту историю и сначала держал к мужикам внушительную речь, а потом, видя бессилие слов, вскочил в свой тарантас и закричал...
Граф
тем развлек тяжесть мыслей, что стал выспрашивать губернатора насчет этого «бродяги с зеленым глазом», который так дерзко с ним обошелся. Что касается княгини,
то за нее граф еще не знал, как взяться. Он имел на нее планы, при которых вредить ей не было для него выгодно: довольно было дать ей почувствовать, что сила не на ее стороне, но это гораздо благонадежнее было сделать не здесь,
где она вокруг обросла на родных пажитях, а там, в Петербурге,
где за ней стать будет некому.
Дон-Кихот стоял и соображал: этого еще никогда не было, чтоб его смели искать в княгинином доме… Он видел в этом новость, в которой обсуждал не свое положение, а
то, какое значение имеет это по отношению к Варваре Никаноровне. Пользуются ли
тем, что ее дома нет, или уже отныне и ее не боятся и не уважают по-прежнему? Откуда это?.. Конечно, не от здешних: у них на это еще не хватило бы смелости… Нет; это оттуда,
где она сама теперь… одна…
Впрочем, я так близко знаю
тех, о ком говорю, что не могу сделать грубых промахов в моем рассказе, который буду продолжать с
того, как повела себя княгиня Варвара Никаноровна в Петербурге,
где мы ее оставили в конце первой части моей хроники, любующеюся преобразованным по ее мысли Дон-Кихотом Рогожиным.
И вот после всех этих предуготовлений и предуведомлений совершился вход княжны Анастасии в родительский дом,
где ее ожидала такая заботливая нежность и старание забыть прошлое и любить ее как можно более. Ольга Федотовна никогда не хотела распространяться о
том, как это было.
Для
того чтобы художник мог удобнее сообразить, как ему распорядиться, девиц свозили вместе в один из больших домов,
где им были, так сказать, художественные смотрины, обратившиеся в своего рода довольно изящное торжество.
В
то время, когда к нему уже кое-кто ездил (больше затем, чтобы занимать деньги) и его кое-где принимали, один шалун, участвуя в игре, условиями которой требовалось давать утвердительный ответ на всякий вопрос, был спрошен: знает ли он,
где конец света?
Одним словом, попасть к этому человеку было нелегко; но чем труднее Хлопову было проникнуть в дом князя,
тем он упорнее этого добивался и, наконец, схватился за один случай, который ему показался благоприятным. Князь был очень озабочен каким-то общественным делом, представлявшим почему-то неодолимые трудности. Хлопов нашел средство принести этому делу пользу и, встретив где-то князя Г., сообщил ему свой план и просил позволения приехать к нему в дом, с
тем чтобы развить ему свою мысль подробнее.
«А что сталося ныне с моим семинарским товарищем, Мефодием Мирокычем Червевым? Мне очень бы хотелось о нем знать; он, кажется, пребывает в
тех краях,
где владеет ваша княгиня».
Но каково же было ее удивление, когда
те, кому она передала результат своих неудачных разведок о местопребывании Червева, ответили ей, что местопребывание старика уже отыскано чрез Дмитрия Петровича Журавского, который не прерывал с Червевым сношений и знал, что этот антик теперь живет в Курске,
где учит грамоте детей и наслаждается дружбою «самоучного мещанина Семенова».
Есть страны,
где образование в полнейшем объеме дают
тем, кто в нем менее будет иметь надобности, и лишают оного других, которые должны иметь обширную ученость, дабы служить народу с высокого положения.
Провожавшие стояли еще на крыльце, a Gigot на
том месте,
где перед ним лежал разбитый пузырек и пролившееся лекарство.
Чем ближе подъезжала княгиня к своим местам,
тем она чувствовала себя счастливее, и перед самым Курском, откуда бабушка надеялась захватить Червева, она находилась в превосходном настроении; но тут встретилось обстоятельство, которое вдруг смутило ее самым непредвиденным и неприятным образом. Въезжая на двор,
где была последняя сдаточная перепряжка, бабушка была неожиданно приветствована здесь Рогожиным, который вдруг наскакал сюда на своих одрах из-за ближайшего перелеска.
Она погасла четыре дня
тому назад в его небольшой оригинальной квартире,
где он проводил свою оригинальную жизнь.
Как он проводил свое время в Петербурге, это мне не совсем известно, но судя по
тому, что он был знаком почти со всеми современными ему знаменитостями, надо полагать, что он жил не исключительно в свете и среди своих военных товарищей, а держался умных кружков: он лично знал Жуковского, Пушкина, Дельвига, Гоголя, Каратыгина и Брюллова, ходил в дом к Толстым,
где перезнакомился со всем тогдашним художественным миром и сам с успехом занимался как дилетант и живописью и ваянием, что необыкновенно шло его изящной натуре.
Тетушке Клеопатре Львовне как-то раз посчастливилось сообщить брату Валерию, что это не всегда так было; что когда был жив папа,
то и мама с папою часто езжали к Якову Львовичу и его жена Софья Сергеевна приезжала к нам, и не одна, а с детьми, из которых уже два сына офицеры и одна дочь замужем, но с
тех пор, как папа умер, все это переменилось, и Яков Львович стал посещать maman один, а она к нему ездила только в его городской дом,
где он проводил довольно значительную часть своего времени, живучи здесь без семьи, которая жила частию в деревне, а еще более за границей.
Пустынный закоулочек,
где помещался суд, был оживлен мелькавшими по нем
то здесь,
то там фигурами, которые прохаживались, очевидно ожидая здесь чего-то важного и торжественного, — так серьезны были их лица.
Кредиторы получили свои деньги, а Яков Львович провел с собою растерявшуюся старушку через крестившуюся и благословлявшую их толпу народа и увез эту свою мать в дом свой,
где поместил ее с дочерью и внучатами и
тем посылал блюда с своей кухни, а самоё нареченную мать сажал с собою за стол в почетном конце.
Он откапывал для них,
где только мог, средства и вакации и всюду втирал их, давая родителям деньги на дорогу из собственного кармана; добавлял жалованья чиновникам опек, строго следил за ревизиями попечительских отчетов, но в
то же время вел нескончаемые войны с дворянами за крестьян.
Он снесся, с кем нужно было, в Петербурге и, получив уведомление, что государь удостоит чести принять от дворян бал в их дворянском собрании, считал это дело налаженным как нельзя лучше и хлопотал только о
том, чтобы бал был достоин места,
где дается, и высокого гостя, в честь которого он готовится.
Я не знаю, делал ли он какие-нибудь пробы к
тому, чтобы поставить эту часть у себя дома на серьезную ногу, но она стояла у него не лучше, как в большинстве дворянских домов,
где нимало не замечали упадка нравов и не боялись захудалости, которую провидел своим инстинктом немудрый дядя Яков Львович.
Сам же он во все это время по-прежнему был занят общественным служением в
тех мирных пределах, в которых оно ему было доступно как опекуну и дворянину с веским шаром на выборах,
где он многим казался смешным серьезностью, с которою относился к избранию людей на самые маленькие и, по всеобщему понятию, ничтожные места.