Неточные совпадения
Вся эта эпопея разыгралась еще в то
время, когда бабушка жила в Петербурге, но завершилась она браком Марии Николаевны как раз к возвращению княгини в Протозаново. Ольга Федотовна, узнав как-то случайно Марью Николаевну, отрекомендовала ее в одной из
своих вечерних бесед княгине, а та, имея общую коллекторам страсть к приобретению новых экземпляров, сейчас же пожелала познакомиться с «героиней». (Так она с первого слова назвала Марью Николаевну, выслушав о ней доклад Ольги Федотовны.)
Всего «мечтания» Ольги Федотовны, так она обыкновенно называла
свою любовь, было два месяца, от начала каникул до открытия академических курсов. В такое короткое
время любовь эта зародилась, дошла до зенита и, совершив
все свое грациозное течение, спала звездою на землю, где поросла травой забвения.
Но это
все придет в
свое время, а теперь я упоминаю об этом Николае Патрикеиче для того, чтобы рассказать оригинальный и смешной случай, сопровождавший выход его в благородные, причем Патрикей «оказал дикость», характеризующую его лучше всякого пространного описания.
Это совсем другое дело: на них
все грядущее рода почиет; они должны
все в
своем поле созреть, один за одним Протозановы, и у
всех пред глазами, на виду, честно
свой век пройти, а потом, как снопы пшеницы, оспевшей во
время свое, рядами лечь в скирдницу…
И, не дожидаясь ответа, она подвела ему под плечи круглую упругую руку и, поправляя другою рукою его изголовье, держала во
все это
время его голову у
своей груди.
Дон-Кихот не мог взять на руки
своей жены и перенести ее домой: он был еще слаб от болезни, а она не слишком портативна, но он зато неподвижно сидел
все время, пока «душка» спала, и потом, при обнаружении ею первых признаков пробуждения, переводил ее на постель, в которой та досыпала
свой первый сон, навеянный бредом влюбленного мужа, а он
все смотрел на нее,
все любовался ее красотою, вероятно воображая немножко самого себя Торгниром, а ее Ингигердой.
Но как бы это ни было, ожидая дочь, княгиня постоянно находилась в муках недовольства собою и во
все это
время была мрачна и, против
своего обыкновения, даже настолько неприветлива, что не обратила на дьяконицу и Дон-Кихота того внимания, каким эти люди у нее всегда пользовались и на которое они, как надо бы думать, получили еще более права после нового оригинального доказательства
своей безграничной ей преданности.
В старинном доме, полном богатой утвари екатерининского
времени, несколько комнат было отделано заново: покои, назначенные для княжны, были убраны скромно, как княгиня находила приличным для молодой девушки, но
все это было сделано изящно и в тогдашнем новом вкусе: светлый девственный, собранный в буфы, ситец заменил здесь прежний тяжелый штоф, который сняли и снесли в кладовые; масляные картины известных старинных мастеров, на несколько пластических сюжетов, тоже были убраны и заменены дорогими гравюрами и акватинтами в легких рамах черного дерева с французскою бронзой; старинные тяжелые золоченые кронштейны уступили
свое место другим, легким и веселым, из севрского фарфора; вместо золоченого обруча с купидонами, который спускался с потолка и в который вставлялись свечи, повесили дорогую саксонскую люстру с прекрасно выполненными из фарфора гирляндами пестрых цветов.
—
Всему и всякой вещи есть
свое время под солнцем, — сказала она, — благочестиво должно жить во всякой поре, но в молодом веке человеку не
все понятно, что искушенная жизнью опытность знает, а потому с этими вещами надо осторожно, да не горшее что прилучится от неразумия.
Как истый остзеец, и потому настоящий, так сказать прирожденный аристократ, граф и в самом деле мог гордиться тем, что его дворянство не идет разгильдяйскою походкой дворянства русского, походкою, которая обличала уже
все его бессилие в ту пору, когда оно, только что исполнив славное дело обороны отечества, имело, может быть, самое удобное
время, чтоб обдумать
свое будущее и идти к целям
своего призвания.
Графу казалось, что теперь он имел право считать княгиню сильно склонною к самым живым в его пользу чувствам. Как человек солидный, имевший дело не с девочкою, а с женщиною, которой было под сорок, он не торопил ее более ясными признаниями: он был уверен, что
все это непременно придет в
свое время, когда княгиня поустроится с дочерью.
Отец, которому уроки не стоили никакого труда, имел много свободного
времени и нередко злоупотреблял
своими досугами, наполняя их опрометчивыми шалостями, нередко в обиду ближних; но в доме, любя князя Дмитрия,
все это покрывали и не доводили до княгини.
Вся разница, которую Червев допускал в
своих путешествиях во внимание ко
временам года, заключалась в том, что весною и летом он ходил босиком, а осенью и зимой совершал
весь свой путь в лапоточках.
Занятая призванием Червева, княгиня не замечала многого, на что во всякое другое
время она, наверно, обратила бы
свое внимание. Упущения этого рода особенно выражались по отношению к княжне Анастасии, которая, не входя в интересы матери и не понимая ее хлопот и нетерпения, находила в это
время свой дом особенно скучным. На свет, конечно, нельзя было жаловаться, свет не отрекался от княгини и посещал ее, но княжне этого было мало: ей хотелось предаться ему
всем своим существом.
С тех пор, как граф явил ей веру
свою во
всем блеске, графиня только и думала о том, чтобы наградить его и в то же
время спасти его драгоценную душу присоединением ее от ереси Лютера ко греко-восточному православию.
Нежность княгини к «нелюбимой дочери» во
все это
время не только не уменьшалась, но, напротив, еще более усиливалась: Варвара Никаноровна сама не знала, чем ей
свою Настеньку утешить и обрадовать.
Все время своих сборов она была очень растрогана, и чем ближе подходил день отъезда, тем нервное ее состояние становилось чувствительнее; но недаром говорят, истома хуже смерти: день отъезда пришел, и Ольга Федотовна встрепенулась.
Едучи верст по сту с небольшим в сутки и пробыв двое суток в Москве, княгиня провела уже в дороге около двух недель: в это
время она имела
время отдохнуть от
всех перенесенных ею потрясений, она или спокойно дремала, или была занята
своими экономическими соображениями, которые вызывались только что заключенными большими тратами.
Он родился князем; и жил и умер, храня
свой титул не как титул, но и как родовое достоинство. Он начал русским барином, — а кончил испанским дворянином и «сохранился» в это
время, когда так мало мастеров сохраняться во
всей чистоте при
всей бедности.
Княгиня, узнав об этом, приказала, чтобы ей ванну молоком наливали, но сами сказали: «Мерзость какая» — и плюнули, потому что хоть она, положим, и хороша была, но
все же княгиня в
свое время двадцать раз ее была красивее, а никогда ничего такого не делалось.
Как он проводил
свое время в Петербурге, это мне не совсем известно, но судя по тому, что он был знаком почти со
всеми современными ему знаменитостями, надо полагать, что он жил не исключительно в свете и среди
своих военных товарищей, а держался умных кружков: он лично знал Жуковского, Пушкина, Дельвига, Гоголя, Каратыгина и Брюллова, ходил в дом к Толстым, где перезнакомился со
всем тогдашним художественным миром и сам с успехом занимался как дилетант и живописью и ваянием, что необыкновенно шло его изящной натуре.
Тетушке Клеопатре Львовне как-то раз посчастливилось сообщить брату Валерию, что это не всегда так было; что когда был жив папа, то и мама с папою часто езжали к Якову Львовичу и его жена Софья Сергеевна приезжала к нам, и не одна, а с детьми, из которых уже два сына офицеры и одна дочь замужем, но с тех пор, как папа умер,
все это переменилось, и Яков Львович стал посещать maman один, а она к нему ездила только в его городской дом, где он проводил довольно значительную часть
своего времени, живучи здесь без семьи, которая жила частию в деревне, а еще более за границей.
Выпустив из присутственной комнаты последних лиц, за которыми наступала очередь разобрать дело старушки, он помедлил некоторое
время и сидел молча, с целью восстановить в себе
все свои духовные силы и призвать спокойную ясность
своему рассудку, и затем велел ввести мать и детей, которые стали в ряд перед зерцалом закона, портретом царя и освещенным лампадою ликом небесного судии, под которым внизу помещался судия земной.
Во
все время чтения доклада дядя не опускал руки, в которой держал
свой золотой лорнет, и смотрел в него на лица подсудимых.
И, не надеясь, конечно, дожить до новых
времен, когда иные поколения вырастут в духе и силе, с которыми можно будет идти в обетованную землю, он смотрел сквозь запотелое стекло на
все проделки пожертвованного поколения и не ужасался даже, как они, забывая святые заветы
своего избранничества, мешались в тине самых низких страстей с «необрезанными сердцами».
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Один среди
своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В
своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато в углу
своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос
все решили так, // Что он опаснейший чудак.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь
своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и
всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то
время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Всему свой черед, и место, и
время!