Неточные совпадения
Но об этом речь впереди; я могу себя утешить,
что, занимаясь историей моей жизни, я еще не
раз встречу удобный случай обратиться к этим мыслям, — а теперь буду непрерывно продолжать мое повествование, дошедшее до события, которое я должен назвать первою моею катастрофою.
На первый
раз самое ужаснее в этом несчастии была его неожиданность. Люди, которые всякий случай находят безразлично удобным для острот и насмешек, говорили,
что «полковник Праотцев зарезан на славу живой ниткой», но этот скверный каламбур имеет очень точный смысл.
Приводя себе на память впечатление, какое производила моя мать на людей, которые ее видели в первый
раз, я всегда припоминаю мнение Сократа,
что «познание есть только воспоминание того,
что мы некогда знали».
Я было привел в свое оправдание пример взошедшего передо мною старичка, но Волосатин еще
раз назвал меня дураком и растолковал,
что тот старичок — его дядя, который держит себя здесь по-родственному, между тем как я…
При одной мысли,
что мы «в Москве», ни у одного из нас не было другого намеренья, как бежать, смотреть, восторгаться и падать ниц (без всякого преувеличения, мы непременно хотели хоть несколько
раз упасть ниц, но нам удалось сделать это только в соборах, потому
что на площадях и на улицах такое желание оказывалось совершенно неудобоисполнимым).
Путешествуя далее до ночлега, он останавливался уже у всякой корчмы и все пил «чвертку красненькой», причем несколько
раз снова начинал нам объяснять, как он умен и предусмотрителен в том отношении,
что дал зарок богу не пить простой белой водки, а насчет «цветной или красненькой ничего касающего не обещал». Это его так утешило и придавало ему такую отвагу,
что он даже утверждал,
что бог с него «никакой правы не имеет взыскивать насчет того, о
чем у них договора не было».
Штука эта состояла в том,
что Кирилл спросил у шинкарки чвертку водки — и, не выпив сам ни одной капли, распотчевал ее на трех ближайших малороссийских мужиков. Те, ничего не подозревая, выпили, а теперь Кирилл объявил им,
что и они в свою очередь каждый должен его попотчевать. Мужики, почесавшись, затребовали каждый по чвертке, а наш Кирилл, слив все это в одну посуду, поблагодарил и выпил, уже на сей
раз совсем позабыв свой зарок не пить белой.
При безобразном пьянстве нашего провожатого мы кое-как добрались до Королевца, маленького грязного городишки, где тогда шла ярмарка и где Кирилл снова «надул проклятых хохлов», но уже на этот
раз его находчивость избрала орудием для обмана нас самих. Он устроил все это так обдуманно, смело и тонко,
что мы ничего не могли понять до тех пор, пока он выполнил весь свой коварный умысел, чрезвычайно нас тогда обидевший и опечаливший, а нынче, когда я пишу эти строки, заставляющий меня невольно улыбаться.
Я хотел избежать встречи с родными покойного Кнышенки, для которых не выдумал никакого утешительного слова, потому
что мою сократовскую мысль о том,
что смерть, может быть, есть благо, всякий
раз перебивали слова переведенной на русский язык греческой песенки, которую мне певала матушка.
Но, как бы то ни было, внутренний голос внутреннего чувства обманул меня уже два
раза:
раз в канаве, когда я почувствовал возрождение к новой жизни и тотчас же сделал новую глупость, написав письмо в Тверь, — второй
раз теперь в монастыре, где я мечтал встретить успокоение и нашел рахат-лукум и прочее,
что мною описано.
— Беру, maman, и даже охотно беру, но только позвольте мне еще предложить вам один вопрос — опять об именах же. Она… эта девушка назвала вас два
раза Катериной Васильевной?
Что это значит, maman?
Читая впоследствии письмо Гейне к автору Лалла Рук, где поэт говорит,
что, не зная самого сочинения, готов признать его превосходным, потому
что у него такое прекрасное название, — я вспомнил,
что то же самое было со мною, когда я в первый
раз узнал сладостное имя Филиппа Кольберга.
Пенькновскому эти слова были все равно,
что обольстительный фимиам, в сладком дыму которого он ошалел до того,
что вдруг, приняв, вероятно, свою ложь за истину, возмнил себя в самом деле моим нравственным руководителем, — начал рассказывать, будто бы он всегда за мною наблюдал и в дороге и в корпусе и тогда-то говорил мне то-то, а в другой
раз это-то и т. п.
Я ему всегда говорил: «Слушай меня во всем, потому
что ты должен меня слушать!» Но он один
раз послушается, а другой
раз нет.
Христя еще стояла на пороге и все смотрела ему вслед. Мне казалось,
что она тихо и неутешно плакала, и я все хотел к ней подойти, и не решался; а в это время невдалеке за углом послышались голоса какой-то большой шумной компании, и на улице показалось несколько молодых людей, в числе которых я с первого же
раза узнал Пенькновского. Он был очень весел — и, заметив в калитке женское платье Христи, кинулся к ней с словами...
Я не дожидался полного моего выздоровления — и прежде,
чем недовольный моими ногами доктор разрешил мне выходить из моей комнаты, я доставил maman и Ивану Ивановичу Альтанскому случай не
раз повторить мне,
что оба они мною очень довольны. Мое прилежание и быстрота, с которою я одолевал самим мною выпрашиваемые и удвоиваемые себе уроки, приводили и maman и профессора в удивление. О напоминаниях учиться не бывало и речи, и я уже слышал только одни удерживанья.
Генерал Лев Яковлевич в начале моего служебного поприща
раза два осведомлялся обо мне,
что я делаю; но потом такая внимательность ему, вероятно, надоела — и он уже более никогда не интересовался моими служебными успехами.
Мучась тем,
что я не могу полюбить ее более,
чем умею, я чувствовал безмерную радость, когда брал из рук почталиона и подавал ей в неделю
раз письмо из Петербурга, надписанное по-русски, но высоко-немецким почерком: я по предчувствию и по наведению знал,
что эти письма приходят от Филиппа Кольберга, — и мудрено было, чтобы я в этом ошибался, потому
что при появлении каждого такого письма, приходившего с немецкою аккуратностию в воскресный день,
раз в неделю, maman теряла свою внешнюю спокойность — и, перечитывая написанное по нескольку
раз, погружалась в тихое, но восторженное созерцание или воспоминание чего-то чудно-прекрасного и… была счастлива.
Напоминаю читателю,
что мы в последний
раз видели этого находчивого юношу на улице, тотчас после того, как известный ему дворянский заседатель, пожертвовав сто рублей, хотел быть королем публики и, потрясенный этим открытием, Пенькновский возымел намерение поцеловать Христю Альтанскую, а потом напиться глинтвейну.
Много ли, мало ли времени прошло с тех пор, как я был свидетелем разлуки Христи с Сержем, но у нас в доме никогда не говорили об этом человеке, и я ни
разу не слыхал, чтобы сама Христя произносила его имя. Прошел год и половина другого, как вдруг я однажды неожиданно услыхал в канцелярии,
что племянник моего генерала женится на одной очень богатой девушке из довольно знатной фамилии.
«
Что же, — думалось мне, — она говорит то самое,
что не
раз против воли вертелось в моей собственной голове: моя maman превосходная женщина, но она так высока и благородна,
что с ней именно тяжело стоять рядом».
— И это у них теперь часто будет повторяться, — заключил Пенькновский, и заключил не опрометчиво, потому
что один
раз вскоре после того, идучи вместе с Христей, мы заметили впереди себя одинокую фигуру, в которой Христя не замедлила узнать Сержа и, сжав мою руку, дала знак идти тише.
Да
раз, эту «Всемирную славу» исполняя, в такой азарт пришел,
что забирал, забирал всё forte fortissimo, да все эти стаканы и поколотил.