Неточные совпадения
—
Да, друг мой, все меня любят, потому
что я проста необыкновенно, и через эту свою простоту
да через добрость много я на свете видела всякого горя; много я обид приняла; много клеветы всяческой оттерпела и не раз даже, сказать
тебе, была бита, чтобы так не очень бита, но в конце всего люди любят.
— А так и ухитряется,
что ты его нынче, человека-то, с головы поймаешь, а он, гляди, к
тебе с ног подходит. Удивительно это даже, ей-богу, как это сколько пошло обманов
да выдумок: один так выдумывает, а другой еще лучше того превзойти хочет.
—
Да уж нечего
тебе со мною спорить: на
чем же, по-твоему, нынешний свет-то стоит? — на обмане
да на лукавстве.
«Плакать, — говорю, —
тебе нечего и убиваться из-за них, из-за поганцев, тоже не стоит, а
что отказала ему,
да только всего и разговора, и найдем себе такого,
что и любовь будет, и помощь; не будешь так-то зубами щелкать
да убиваться».
Да только
что этак-то подумала, иду по коридору и слышу, что-то хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Ах
ты, боже мой!
что это? думаю. Скажите пожалуйста,
что это такое? Отворяю дверь в ее комнату, а он, этот приятель-то ее добрый — из актеров он был, и даже немаловажный актер — артист назывался; ну-с, держит он, сударь, ее одною рукою за руку, а в другой нагайка.
«Варвар! варвар! — закричала я на него, —
что ты это, варвар, над женщиной делаешь!» —
да сама-то, знаешь, промеж них, саквояжем-то своим накрываюсь,
да промеж них-то. Вот ведь,
что вы, злодеи, над нашей сестрой делаете!
«То-то, мол, мать моя, и есть,
что „не подумала“. И все-то вот вы так-то об этом не думаете!.. А надо думать. Когда б
ты подумала-то
да рассудила, так, может быть, и много б
чего с
тобой не было».
А
ты бы, — говорю, — лучше бы вот так об этом сообразила,
что ты, женщиной бымши, себя не очень-то строго соблюла, а ему, — говорю, — ничего это и в суд не поставится, — потому
что ведь и в самом-то деле, хоть и
ты сам, ангел мой, сообрази: мужчина
что сокол: он схватил, встрепенулся, отряхнулся,
да и опять лети, куда око глянет; а нашей сестре вся и дорога,
что от печи до порога.
«
Что ж, — говорю, — дружок, слезы? — слезы слезами, и мне даже самой очень
тебя жаль,
да только Москва слезам не верит, говорит пословица. Под них денег не дадут».
«Мне, — отвечаю, —
тебя прощать нечего, а
что мой дом не такой, чтоб у меня шкандалить, бегать от меня по лестницам,
да визги эти свои всякие здесь поднимать. Тут, — говорю, — и жильцы благородные живут,
да и хозяин, — говорю, — процентщик — к нему
что минута народ идет, так он тоже этих визгов-то не захочет у себя слышать».
«Ну, душечка, — отвечаю ей, —
ты лучше об этом меня спроси; я эти петербургские обстоятельства-то лучше
тебя знаю; с этой работой-то, окромя уж того,
что ее, этой работы, достать негде,
да и те, которые ею и давно-то занимаются и настоящие-то шитвицы, так и те, — говорю, — давно голые бы ходили, если б на одежонку себе грехом не доставали».
«Пятидесяти копеек, — говорю, — не займешь, а не то
что пятидесяти рублей — здесь не таковский город, а столица. Были у
тебя пятьдесят рублей в руках — точно,
да не умела
ты их брать, так
что ж с
тобой делать?»
— Вижу,
что она все это мнется
да трется, — продолжала Домна Платоновна, — и говорю: «
Что ты хочешь сказать-то? Говори — лишних бревен никаких нет: в квартал „надзирателю доносить некому“».
А вот, — говорю, —
тебе от него пока
что и презентик», — вынула кружева
да перед ней и положила.
«Вот, — говорю, —
что ты мне за платье должна — я с
тебя лишнего не хочу, — положим за него хоть семь рублей,
да за полсапожки три целковых, вот, — говорю, — и будем квиту, а остальное там, как сочтемся»
«
Что ж, — говорю, —
ты, матушка, за мое же добро
да на меня же фыркаешь? Тоже, — говорю, — новости: у Фили пили,
да Филю ж и били!»
«
Да что ты, — говорю, — блажишь? Не сама ли же, — говорю, —
ты просила?»
«Батюшка, — говорю, —
да как это можно! верно, — говорю, — она куда на минутую выходила или
что такое — не слыхала», — ну, а сама себе думаю: «Ах
ты, варварка! ах
ты, злодейка этакая! страмовщица
ты!»
И как уж я ее тут-то ругала! Как страшно я ее с сердцов ругала,
что ты не поверишь. Кажется б вот взяла я
да глаза ей в сердцах повыцарапала.
«Космы-то, — говорю, — патлы-то свои подбери, — потому я ей всю прическу расстроила. — То, — говорю, —
ты у меня украла,
что я
тебя, варварку, поила-кормила две недели; обула-одела
тебя; я, — говорю, — на всякий час отягощаюсь, я веду прекратительную жизнь,
да еще через
тебя должна куска хлеба лишиться, как
ты меня с таким человеком поссорила!»
«Фу, — говорю, —
да сумасшедшая
ты,
что ли, в самом деле?
что ты меня пужаешь-то?
что ты ропот-то на создателя своего произносишь?»
«Ах, мать
ты моя!
что ты это, — отвечаю, — себя так уж очень мерзавишь! И в пять раз мерзавней
тебя,
да с мужьями живут».
«И точно, — отвечаю, — речь твоя справедлива, прямая
ты дрянь. В твоем же доме,
да ничего не боясь, в глаза
тебе эти слова говорю,
что ты дрянь. Дрянь
ты была, дрянь и есть, а не я
тебя дрянью сделала».
«Ну, а со злости, так вот же, — говорю, — теперь
ты меня, Леканида Петровна, извини; теперь, — говорю, — уж я
тебя сверзну», — и все, знаешь,
что слышала,
что Леканидка с мужем-то ее тогда чекотала, то все им и высыпала на стол,
да и вон.
— Ей-богу! «Здравствуй, — говорит, — мерзавка!» Хотела я ей тут-то было сказать: не мерзавь, мол, матушка, сама
ты нынче мерзавка,
да подумала,
что лакей-то этот за нею, и зонтик у него большой в руках, так уж проходи, думаю, налево, французская королева.
— А вот и рассуждай
ты теперь, как вышло. Меня попервоначалу это-то больше и испугало,
что как он на Неве скинуть мог их
да в узелок завязать. Вижу и себе не верю. Прибежала я в квартал, кричу: батюшки, не мой узел.
—
Что нам с ним один варвар сделал? Это, я
тебе говорю, роман,
да еще и романов-то таких немного — на театре разве только можно представить.
Вдруг, сударь
ты мой, слышу крик, визг, гам.
Что такое? Гляжу — ночь, повозка наша стоит, и около нее всё вертятся,
да кричат, а
что кричат — не разобрать.
—
Да извозчик-то: где же, скажи
ты, пожалуй, зевает на лошадь, а на пассажира и не посмотрит. Мало ведь чуть не всю Гороховую я так проехала,
да уж городовой, спасибо ему, остановил. «
Что это, — говорит, — за мерзость такая? Это не позволено,
что ты показываешь?» Вот как я посветила наготой-то.
Неточные совпадения
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно.
Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли,
что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери?
Что? а?
что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай
тебе еще награду за это?
Да если б знали, так бы
тебе… И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит, и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах
ты, рожа!
Хлестаков.
Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты,
что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А
ты что? — начинаешь плутнями,
тебя хозяин бьет за то,
что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет
тебе брюхо
да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого,
что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь?
Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил, правда? (Задумывается.)
Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного;
да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или
тебя хотят повесить.