Неточные совпадения
Вы мне опять
скажете,
что человек не может быть так дурен, а я вам
скажу,
что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина?
Вы
скажете,
что нравственность от этого не выигрывает?
— Нам придется здесь ночевать, —
сказал он с досадою, — в такую метель через горы не переедешь.
Что? были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика.
Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не
скажет «здравствуйте» (потому
что фельдфебель говорит «здравия желаю»).
Говорили про него,
что он любит таскаться за Кубань с абреками, и, правду
сказать, рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий…
Мне послышалось,
что он заплакал: а надо вам
сказать,
что Азамат был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он был и помоложе.
Вот видите, я уж после узнал всю эту штуку: Григорий Александрович до того его задразнил,
что хоть в воду. Раз он ему и
скажи...
— Вижу, Азамат,
что тебе больно понравилась эта лошадь; а не видать тебе ее как своего затылка! Ну,
скажи,
что бы ты дал тому, кто тебе ее подарил бы?..
Вот они и сладили это дело… по правде
сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал,
что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому
что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а
что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите,
что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
— Господин прапорщик! —
сказал я как можно строже. — Разве вы не видите,
что я к вам пришел?
— Да то,
что ты увез Бэлу… Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся, —
сказал я ему.
Ну,
что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему
сказал,
что если отец станет ее требовать, то надо будет отдать.
—
Что, батюшка? —
сказал я ему.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и
сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о
чем говорил шутя.
— Да, признаюсь, —
сказал он потом, теребя усы, — мне стало досадно,
что никогда ни одна женщина меня так не любила.
— Надо вам
сказать,
что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере я так полагаю.
— Вот и Крестовая! —
сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили,
что обвалов еще не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.
— Ваше благородие, —
сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят,
что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина.
— Признайтесь, однако, —
сказал я, —
что без них нам было бы хуже.
— Все к лучшему! —
сказал я, присев у огня, — теперь вы мне доскажете вашу историю про Бэлу; я уверен,
что этим не кончилось.
Надо вам
сказать,
что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был,
что нашел кого баловать.
— Посмотри-ка, Бэла, —
сказал я, — у тебя глаза молодые,
что это за джигит: кого это он приехал тешить?..
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только
что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» —
сказала она. Мы начали ее утешать, говорили,
что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами
сказали,
что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче,
чем в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал,
что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и
сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
—
Скажи, любезный, — закричал я ему в окно, —
что это — оказия пришла,
что ли?
— Да не зайдет ли он вечером сюда? —
сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так
скажи,
что здесь Максим Максимыч; так и
скажи… уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Ведь сейчас прибежит!.. —
сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду за ворота его дожидаться… Эх! жалко,
что я не знаком с Н…
Чтоб докончить портрет, я
скажу,
что у него был немного вздернутый нос, зубы ослепительной белизны и карие глаза; о глазах я должен
сказать еще несколько слов.
Скажу в заключение,
что он был вообще очень недурен и имел одну из тех оригинальных физиономий, которые особенно нравятся женщинам светским.
— Боже мой, Боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось вам
сказать… столько расспросить… Ну
что? в отставке?.. как?..
что поделывали?..
— Ну полно, полно! —
сказал Печорин, обняв его дружески, — неужели я не тот же?..
Что делать?.. всякому своя дорога… Удастся ли еще встретиться, — Бог знает!.. — Говоря это, он уже сидел в коляске, и ямщик уже начал подбирать вожжи.
— Да, —
сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах, — конечно, мы были приятели, — ну, да
что приятели в нынешнем веке!..
—
Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне, — ну
что вы об этом думаете?.. ну, какой бес несет его теперь в Персию?..
— Максим Максимыч, —
сказал я, подошедши к нему, — а
что это за бумаги вам оставил Печорин?
— Очень жаль, —
сказал я ему, — очень жаль, Максим Максимыч,
что нам до срока надо расстаться.
—
Что, слепой, —
сказал женский голос, — буря сильна; Янко не будет.
— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком — был прошлого года в отряде; как я ему
сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле,
что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.
«Ну-ка, слепой чертенок, —
сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за
что вы его?
что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
«Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, —
что ты делала сегодня на кровле?» — «А смотрела, откуда ветер дует».
«
Что это значит?» —
сказал я сердито.
«Янко, —
сказала она, — все пропало!» Потом разговор их продолжался, но так тихо,
что я ничего не мог расслушать.
— Послушай, слепой! —
сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары…
скажи (имени я не расслышал),
что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти.
— После некоторого молчания Янко продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе
скажи,
что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь.
Только
что вы остановитесь, он начинает длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то связь с тем,
что вы
сказали, но которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.
— Эта княжна Мери прехорошенькая, —
сказал я ему. — У нее такие бархатные глаза — именно бархатные: я тебе советую присвоить это выражение, говоря об ее глазах; нижние и верхние ресницы так длинны,
что лучи солнца не отражаются в ее зрачках. Я люблю эти глаза без блеска: они так мягки, они будто бы тебя гладят… Впрочем, кажется, в ее лице только и есть хорошего… А
что, у нее зубы белы? Это очень важно! жаль,
что она не улыбнулась на твою пышную фразу.
—
Что до меня касается, то я убежден только в одном… —
сказал доктор.
— Я богаче вас, —
сказал я, — у меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то,
что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.
Все нашли,
что мы говорим вздор, а, право, из них никто ничего умнее этого не
сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба,
что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
— Заметьте, любезный доктор, —
сказал я, —
что без дураков было бы на свете очень скучно…