Неточные совпадения
Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорию Александровичу: «Ну
что, какова?» — «Прелесть! —
отвечал он. — А как ее зовут?» — «Ее зовут Бэлою», —
отвечал я.
— Да
что этому народу делается! —
отвечал он, допивая стакан чая. — Ведь ускользнул!
— Все,
что он захочет, —
отвечал Азамат.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне
отвечал,
что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому
что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а
что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите,
что ж я мог
отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Ну,
что прикажете
отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал,
что если отец станет ее требовать, то надо будет отдать.
— Дьявол, а не женщина! —
отвечал он, — только я вам даю мое честное слово,
что она будет моя…
— Вы черкешенок не знаете, —
отвечал я, — это совсем не то,
что грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У них свои правила: они иначе воспитаны. — Григорий Александрович улыбнулся и стал насвистывать марш.
Когда я ему заметил,
что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он
отвечал мне: «И, барин!
— Я вчера целый день думала, —
отвечала она сквозь слезы, — придумывала разные несчастия: то казалось мне,
что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы… А нынче мне уж кажется,
что он меня не любит.
«Послушайте, Максим Максимыч, —
отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал, не знаю; знаю только то,
что если я причиною несчастия других, то и сам не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том,
что это так.
Я
отвечал,
что много есть людей, говорящих то же самое;
что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду;
что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и
что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
— А-га, вот
что!.. —
отвечал он, — да ведь они всегда были отъявленные пьяницы!
— Нет, —
отвечал он, — а ошибся лекарь тем,
что она еще два дня прожила.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только
что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», —
отвечал он, взяв ее за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили,
что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
Мне пришло на мысль окрестить ее перед смертию; я ей это предложил; она посмотрела на меня в нерешимости и долго не могла слова вымолвить; наконец
отвечала,
что она умрет в той вере, в какой родилась.
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я ему, — ведь вы сами сказали,
что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, —
отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
Он посмотрел довольно дерзко, поправил галстук и отвернулся; шедший возле него армянин, улыбаясь,
отвечал за него,
что точно пришла оказия и завтра утром отправится обратно.
Уже было поздно и темно, когда я снова отворил окно и стал звать Максима Максимыча, говоря,
что пора спать; он что-то пробормотал сквозь зубы; я повторил приглашение, — он ничего не
отвечал.
—
Что хотите! —
отвечал Печорин. — Прощайте…
Старуха на все мои вопросы
отвечала,
что она глуха, не слышит.
«Это значит, —
отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит,
что я тебя люблю…» И щека ее прижалась к моей, и я почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание.
— Mon cher, —
отвечал я ему, стараясь подделаться под его тон: — je meprise les femmes pour ne pas les aimer, car autrement la vie serait un melodrame trop ridicule. [Милый мой, я презираю женщин, чтобы не любить их, потому
что иначе жизнь была бы слишком нелепой мелодрамой (фр.).]
— В том, —
отвечал он, —
что рано или поздно, в одно прекрасное утро я умру.
Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в угол, зевнул и объявил,
что на дворе становится жарко. Я
отвечал,
что меня беспокоят мухи, — и мы оба замолчали.
Я хотел ей
отвечать, чтоб она была спокойна,
что я никому этого не скажу!
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, —
отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому
что Мери очень мила!..
—
Что для меня Россия? —
отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому
что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами…
Она не дослушала, отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна
отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать,
что слушает его со вниманием, потому
что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде…
Я
отвечал,
что жертвую счастию приятеля своим удовольствием…
— Потому
что я не люблю повторений, —
отвечала она, смеясь…
Но я
отвечал,
что я к этому не способен…
— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам
отвечаю,
что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
— Все… только говорите правду… только скорее… Видите ли, я много думала, стараясь объяснить, оправдать ваше поведение; может быть, вы боитесь препятствий со стороны моих родных… это ничего; когда они узнают… (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение… но знайте,
что я всем могу пожертвовать для того, которого люблю… О,
отвечайте скорее, сжальтесь… Вы меня не презираете, не правда ли?
— Я вам расскажу всю истину, —
отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает,
что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в дом к Лиговским. Надо вам заметить,
что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
— Вы отгадали, —
отвечал он, — я даже обязан быть его секундантом, потому
что обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я был с ним вчера ночью, — прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан.
«Ни за
что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое тебе дело? —
отвечал капитан, — я все беру на себя.
— Ни за
что на свете, доктор! —
отвечал я, удерживая его за руку, — вы все испортите; вы мне дали слово не мешать… Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит…
Мой муж долго ходил по комнате; я не знаю,
что он мне говорил, не помню,
что я ему
отвечала… верно, я ему сказала,
что я тебя люблю…
Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать что-нибудь особенно важное? — я
отвечал,
что желаю ей быть счастливой и прочее.
Не
отвечайте, я знаю,
что вы в этом не признаетесь, потому
что Грушницкий убит (она перекрестилась).