Неточные совпадения
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки всё ни с места… Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж
я их знаю,
меня не проведут!
— Ведь этакий народ! — сказал он, — и хлеба по-русски назвать
не умеет, а выучил: «Офицер, дай на водку!» Уж татары
по мне лучше: те хоть непьющие…
А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при
мне ходил на кабана один на один; бывало,
по целым часам слова
не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только
не расти,
не цвести ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил
меня отвечать ей,
я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Сердце мое облилось кровью; пополз
я по густой траве вдоль
по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз: все кинулись за ним с криком; долго, долго они за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть
не накинул ему на шею аркана;
я задрожал, опустил глаза и начал молиться.
Вот они и сладили это дело…
по правде сказать, нехорошее дело!
Я после и говорил это Печорину, да только он
мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж
я мог отвечать против этого?.. Но в то время
я ничего
не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда;
я велел ему привести на другой день.
— Она за этой дверью; только
я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало,
не говорит и
не смотрит: пуглива, как дикая серна.
Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому
не будет принадлежать, кроме
меня, — прибавил он, ударив кулаком
по столу.
Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и
мне было как-то весело, что
я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они
не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки;
я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь,
по этой дороге, где две повозки
не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает,
не вылезая из своего тряского экипажа.
— Вот и Крестовая! — сказал
мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога,
по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще
не было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович,
я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит
по комнате, загнув руки назад; потом раз,
не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал
я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Наконец
я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и
не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили
по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и
я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно:
я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
— Помилуйте, — говорил
я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы
по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он
не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А
я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу.
Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он
мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
По крайней мере
я уверен, что это последнее утешение
не скоро истощится, с помощью бурь и дурных дорог».
К счастью,
по причине неудачной охоты, наши кони
не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец
я узнал Казбича, только
не мог разобрать, что такое он держал перед собою.
Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на
меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье,
по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось
мне его снять оттуда — да
не было заряда готового!
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «
Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее за руку. «
Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей
не хотелось умирать!..
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор мы
не говорили о Бэле:
я видел, что ему будет неприятно, так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор
не встречались, да, помнится, кто-то недавно
мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах
по корпусу
не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем;
я поехал на почтовых, а он,
по причине тяжелой поклажи,
не мог за
мной следовать. Мы
не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите,
я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то
я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Первый день
я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели.
Я предложил ему свою комнату. Он
не церемонился, даже ударил
меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
Лакей,
не оборачиваясь, бормотал что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он тронул неучтивца
по плечу и сказал: —
Я тебе говорю, любезный…
Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а
я ушел в свою комнату. Признаться,
я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя,
по рассказу штабс-капитана,
я составил себе о нем
не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались
мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро задремал и проспал бы спокойно, если б, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату,
не разбудил
меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить
по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался…
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов,
не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми
по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то
я был удивлен худобой его бледных пальцев.
Лошади были уже заложены; колокольчик
по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще
не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе
не торопился в дорогу.
Я подошел к нему.
Я не богат,
не чиновен, да и
по летам совсем ему
не пара…
Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь
я не смею взять на себя эту ответственность
по многим важным причинам.
«Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию
не понравится; там нечисто!»
Не поняв точного значения последнего слова,
я велел ему идти вперед, и после долгого странствовия
по грязным переулкам, где
по сторонам
я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
Итак,
я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго
я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала
по тонким губам его, и,
не знаю отчего, она произвела на
меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой
не так слеп, как оно кажется; напрасно
я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать?
я часто склонен к предубеждениям…
Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало
по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться.
Я, с трудом спускаясь, пробирался
по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но видно, это была
не первая его прогулка, судя
по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин.
«Как
по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащеная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж
не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные,
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».
Не понимаю, как
я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли
по той же дороге, где накануне
я следовал за слепым.
«Взойдем в лодку», — сказала моя спутница;
я колебался —
я не охотник до сентиментальных прогулок
по морю; но отступать было
не время.
Пробираясь берегом к своей хате,
я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась
по небу, и
мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу;
я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову,
я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и
не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку.
Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и
я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым —
не знаю. Да и какое дело
мне до радостей и бедствий человеческих,
мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной
по казенной надобности!..
Их лиц за шляпками
я не разглядел, но они одеты были
по строгим правилам лучшего вкуса: ничего лишнего.
Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение
по моему сердцу; это чувство — было зависть;
я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы
не был этим поражен неприятно.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли
по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув
меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин.
Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее
не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
— Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то дама из новоприезжих, родственница княгини
по мужу, очень хорошенькая, но очень, кажется, больная…
Не встретили ль вы ее у колодца? — она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка: ее лицо
меня поразило своей выразительностию.
Я держу четырех лошадей: одну для себя, трех для приятелей, чтоб
не скучно было одному таскаться
по полям; они берут моих лошадей с удовольствием и никогда со
мной не ездят вместе.
По крайней мере
я хочу сберечь свою репутацию…
не для себя: ты это знаешь очень хорошо!..
О,
я прошу тебя:
не мучь
меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью:
я, может быть, скоро умру,
я чувствую, что слабею со дня на день… и, несмотря на это,
я не могу думать о будущей жизни,
я думаю только о тебе…
По мнению здешних ученых, этот провал
не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору,
я подал руку княжне, и она ее
не покидала в продолжение целой прогулки.
Очень рад;
я люблю врагов, хотя
не по-христиански. Они
меня забавляют, волнуют
мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание из хитростей и замыслов, — вот что
я называю жизнью.
—
Я этого
не говорю… но вы знаете, есть случаи… — прибавил он, хитро улыбаясь, — в которых благородный человек обязан жениться, и есть маменьки, которые
по крайней мере
не предупреждают этих случаев…
«Сегодня в десятом часу вечера приходи ко
мне по большой лестнице; муж мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных
не будет в доме:
я им всем раздала билеты, также и людям княгини.
Я жду тебя; приходи непременно».
Они ушли. Напрасно
я им откликнулся: они б еще с час проискали
меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего
не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то
по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.
Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку,
я не спал ни минуты. Писать
я не мог долго: тайное беспокойство
мною овладело. С час
я ходил
по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у
меня на столе: то были «Шотландские пуритане»;
я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете
не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих привязали тут же, а сами
по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его
я никогда
не слыхал.