Неточные совпадения
Наша публика похожа на провинциала,
который, подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам, остался бы уверен, что каждый
из них обманывает свое правительство в пользу взаимной, нежнейшей дружбы.
Я ехал на перекладных
из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла
из одного небольшого чемодана,
который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть
из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастию для меня, остался цел.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал
из крепости: как
они сладили это дело, не знаю, — только ночью
они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у
которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
Множество низеньких домиков, разбросанных по берегу Терека,
который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев, а дальше синелись зубчатою стеной горы, и из-за
них выглядывал Казбек в своей белой кардинальской шапке.
За нею шел человек с большими усами, в венгерке, довольно хорошо одетый для лакея; в
его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с
которой он вытряхивал золу
из трубки и покрикивал на ямщика.
Скажу в заключение, что
он был вообще очень недурен и имел одну
из тех оригинальных физиономий,
которые особенно нравятся женщинам светским.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки
из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о
которых в
нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть,
они найдут оправдания поступкам, в
которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я
ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени
из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма,
который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.
Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен;
он мне напомнил один
из тех взглядов,
которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью.
Говорит
он скоро и вычурно:
он из тех людей,
которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы,
которых просто прекрасное не трогает и
которые важно драпируются в необыкновенные чувства, возвышенные страсти и исключительные страдания.
— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал
он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все здоровые. Женские общества есть; только от
них небольшое утешение:
они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год
из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с
ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие,
которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.
Через минуту она вышла
из галереи с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила
его страстного взгляда,
которым он долго ее провожал, пока, спустившись с горы, она не скрылась за липками бульвара…
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один
из тех мутно-нежных взглядов,
которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от
его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Его наружность была
из тех,
которые с первого взгляда поражают неприятно, но
которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой.
Когда
он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над
которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает
из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
Надобно заметить, что Грушницкий
из тех людей,
которые, говоря о женщине, с
которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie, если она имела счастие
им понравиться.
Княжна, кажется,
из тех женщин,
которые хотят, чтоб
их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять
его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может.
Из чего же я хлопочу?
Из зависти к Грушницкому? Бедняжка!
он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства,
которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать
ему, когда
он в отчаянии будет спрашивать, чему
он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!»
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник,
которого щетина поддерживала
его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника;
ему показалось мало:
он вытащил
его кверху до ушей; от этой трудной работы, — ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, — лицо
его налилось кровью.
Я пошел прямо к Вернеру, застал
его дома и рассказал
ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною,
из которого я узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило
из границ шутки:
они, вероятно, не ожидали такой развязки.
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа,
которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут:
он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь —
из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
— Оставь
их! — сказал
он наконец капитану,
который хотел вырвать пистолет мой
из рук доктора… — Ведь ты сам знаешь, что
они правы.
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля
из груди вынута. Все уверены, что причиною
его смерти несчастный случай; только комендант,
которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…»
— Семерка дана! — закричал
он, увидав
его наконец в цепи застрельщиков,
которые начинали вытеснять
из лесу неприятеля, и, подойдя ближе,
он вынул свой кошелек и бумажник и отдал
их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг,
он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.
Вулич молча вышел в спальню майора; мы за
ним последовали.
Он подошел к стене, на
которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один
из разнокалиберных пистолетов; мы еще
его не понимали; но когда
он взвел курок и насыпал на полку пороха, то многие, невольно вскрикнув, схватили
его за руки.
Неточные совпадения
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений //
Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с
ним еще два-три романа, // В
которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С
его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С
его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
И вы, красотки молодые, //
Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, // Хотел писать — но труд упорный //
Ему был тошен; ничего // Не вышло
из пера
его, // И не попал
он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к
ним принадлежу.
С каждым годом притворялись окна в
его доме, наконец остались только два,
из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд
его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился
он к покупщикам,
которые приезжали забирать у
него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили
его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль.
Муразов поклонился и прямо от князя отправился к Чичикову.
Он нашел Чичикова уже в духе, весьма покойно занимавшегося довольно порядочным обедом,
который был
ему принесен в фаянсовых судках
из какой-то весьма порядочной кухни. По первым фразам разговора старик заметил тотчас, что Чичиков уже успел переговорить кое с кем
из чиновников-казусников.
Он даже понял, что сюда вмешалось невидимое участие знатока-юрисконсульта.
Помещик, у
которого пахотные земли и недостает крестьян обработывать, а
он завел свечной завод,
из Лондона мастеров выписал свечных, торгашом сделался!