Эх, братец мой — что вид наружный? Пусть будет хоть сам чорт!.. да человек он нужный, Лишь адресуйся — одолжит. Какой он нации, сказать не знаю смело: На всех языках говорит, Верней всего, что жид. Со всеми он знаком, везде ему есть дело, Всё помнит, знает всё, в заботе целый век. Был бит не раз — с безбожником безбожник, С святошей — иезуит, меж нами — злой картежник, А с честными людьми — пречестный человек, Короче, ты его полюбишь, я уверен.
Жена Арбенина собою недурна И, кажется, в него не очень влюблена, И я заметил вот недавно, Как у Печориных движеньем томных глаз Она кругом искала вас… да, вас, Э! — князь! да вы себя ведете славно.
Им весело, для них судьбою Жизнь так роскошно убрана, А я одна, всегда одна… Всем быть обязанной, всем жертвовать собою И никого не сметь любить, О! разве это значит жить?.. Счастливые царицы моды! Им не изменит свет, их не изменят годы… За что же? красота моя Их красоте поддельной не уступит, Жемчуг, алмазы, кисея Морщин и глупости собою не искупит! Но счастье их! восторга своего Несут им дань мужчины ежечасно; Я лучше, я умней — напрасно! Никто не видит ничего.
О! вы не знаете, как тягостно, как скучно Жить для толпы, всегда в ее глазах, Не сметь ни перед кем открыться простодушно, Везде с улыбкою являться на губах, Для выгод мужа быть с одним любезной, Холодностию мстить другому за него И слышать «Нина, это — мне полезно, Благодарю тебя!» — и больше ничего.
И не искал их встречи ваш супруг, И на него поднять вы их не смели, И он стоял близ вас, бесчувственный как сталь, С лицом, исполненным бесстрастья, Как неизбежная печаль Близ неожиданного счастья.
Ах! что вы сделали, отдайте мне, отдайте, Мой муж заметит, он меня убьет! Да нет, вы шутите, о, это злая шутка, Отдайте, я лишусь рассудка… Вы так-то любите? — все обещанья вот? Вот на доверенность как нынче отвечают!..
Видел я сейчас, Как нежничал, шептался здесь он с нею; Я издали смотрел и, утверждать не смею (Трельяж их закрывал от любопытных глаз), Два вздоха слышал я да звуки поцелуя И больше ничего, поклясться в том могу я.
Не знаю, кто оклеветал меня, Я это заслужила, Смеялась, резвилась, шутила, Нет, с нынешнего дня Не будет сметь ко мне приблизиться мужчина На расстояньи в три аршина!
Покуда не растопится, тверда Она как камень… но плоха забава С ее потоком встретиться! тогда, Тогда не ожидай прощенья, — Закона я на месть свою не призову!
О! да, я знаю, ты всегда умела Открыто правду говорить, Собою жертвовать и искренно любить. Ты чувствовать умела одолженья, Не замечать, не помнить зла. Как ангел примиритель ты жила В семействе нашем… Но!.. ужасные мученья Столпились к сердцу моему. И я теперь не верю ничему. Клянись… но, может быть, моленье Отвергнешь ты мое, И что мудреного! Кому моей судьбою Заняться!.. я суров! я холоден душою… Один лишь раз, один пожертвуй ты собою Не для меня — нет — для нее…
Спит — точно спит, сомненья нет, Улыбка по лицу струится И грудь колышется, и смутные слова Меж губ скользят едва едва… Понять не трудно, кто ей снится. О! эта мысль запала в грудь мою, Бежит за мной и шепчет: мщенье! мщенье! А я, безумный, всё еще ловлю Надежду сладкую и сладкое сомненье! И кто подумал бы, кто смел бы ожидать? Меня, — меня, — меня продать За поцелуй глупца, — меня, который Готов был жизнь за ласку ей отдать, Мне изменить! мне — и так скоро.
Бывало, я искал могучею душой Забот, трудов, глубоких ощущений, В страданиях мой пробуждался гений И весело боролся я с судьбой; И был я горд, и силен, и свободен, На жизнь глядел, как на игрушку я, И в злобе был я благороден, И жалость не смешна казалася моя, Но час пришел — и я упал, — ничтожный, Безумец, безоружен против мук и зла; Добро, как счастие, мне стало невозможно. И месть, как жизнь, мне тяжела…
День, час тому назад, хотел я крови, мести; Защитник прав своих и чести С надеждой трепетной в груди Я думал отразить позор и обвиненье, И я ошибся; с глаз слетело заблужденье — Вы правы, торжествуйте — впереди Вас ждут победы славные, как эта, Отчаянье мужей, рукоплесканье света, И мало ль женщин есть, во всем подобных ей?
Лекарь велел его при себе в теплую ванну всадить, а аптекарь сейчас же скатал гуттаперчевую пилюлю и сам в рот ему всунул, а потом оба вместе взялись и положили на перину и сверху шубой покрыли и оставили потеть, а чтобы ему никто не мешал, по всему посольству приказ дан, чтобы никто чихать не смел.
Вообще Герасим был нрава строгого и серьезного, любил во всем порядок; даже петухи при нем не смели драться, — а то беда! — увидит, тотчас схватит за ноги, повертит раз десять на воздухе колесом и бросит врозь.
Женщины меня бесят. Они имеют дар ослеплять и ослепляться. Они упрямы, оттого что слабы. Они злопамятны, оттого что слабы… Им надобна беспрестанная пища для чувств, они не видят пороков в своих идолах, потому что их обожают; а оттого-то они не способны к дружбе, ибо дружба едва ли ослепляется! — Но можно ли бранить женщин? Можно: браните смело. У них столько же добродетели, сколько пороков.