Неточные совпадения
В то время, которое описываю, была устроена по болоту
узкая, бревенчатая гать,
такая удобная
и покойная, что езду по ней можно было сравнить разве с речью заики.
Такая отсрочка, несносная, особенно для военного, который любит все делать на марше, пахнула зимним холодом на счастливого любовника,
и с этого рокового объявления он
уже только из угождения своему начальнику играл роль страстного рыцаря.
Наступило утро следующего дня. Высокий цейгмейстер с трепетом сердечным стоял
уже у кабинета пасторова, осторожно стукнул в дверь пальцами
и на ласковое воззвание: «Милости просим!» — ворвался в кабинет. Глик сидел, обложенный книгами всякого размера, как будто окруженный своими детьми разного возраста. Не успел он еще оглянуться, кто пришел, как приятель его сжимал
уже его
так усердно в своих объятиях, что сплющил уступы рыже-каштанового парика, прибранные с необыкновенным тщанием.
Воображение Глика, вместе с успехами осаждавших,
так разгоралось, что он наконец не стал сходить
уже со своего конька
и написал, сидя на нем, царю адрес, которым просил о принятии пастыря
и паствы мариенбургской, особенно будущего зятя своего, под особенное покровительство его величества.
В один день, когда русский военачальник с высоты, им осиленной, вперил орлиные взоры на башни Мариенбурга,
уже не
так бойко поговаривавшие, пришли доложить ему, что один раненый рядовой имеет объявить ему слово
и дело.
Потупленные в землю очи, дрожащие уста, волнение девственной груди договорили мне все, что она боялась вымолвить. „Не хочу обманывать тебя, милая! У меня в России есть
уже невеста; не снять мне до гробовой доски железного кольца, которым я с нею обручился”, — отвечал я ей
и спешил удалиться от жилища, где, на место невинных радостей, поселил беспокойство.
Так один взгляд сатаны побивает жатвы, чумит стада [Чумить стада — заражать стада чумой.]
и вносит пожары в хижины!
Здесь, в 1702 году, Петр I увидел ее
и влюбился в нее
так, что никогда
уже с нею не расставался.
У князя Вадбольского готово было
уже словечко для прекращения словоохотливости архимандрита; но императрица предупредила дедушку (
так обыкновенно звали князя она
и близкие ей особы), потребовав, чтобы показали ей дорогу на сторожевую площадку. Требование это было произнесено
таким твердым голосом, что архимандрит, не распложаясь далее, повел своих гостей, куда они желали.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
Зачем же выставлять напоказ бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель,
и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.
— Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые всё-таки необходимы, с человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был услышать о вашем решении.
И так уж столько нападков на добровольцев, что такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.
Неточные совпадения
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане
уж не
так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно
так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С
такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает //
И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
В красавиц он
уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, //
Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь
такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Куда?
Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй!
и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»