Неточные совпадения
Изредка оживлено было это время проблесками великих характеров — и цветущей торговли, прибавил бы я, если бы богатства
ее придали тогда что-нибудь
ее просвещению, а
не послужили, как это случилось, к усилению
ее развратной роскоши.
Рассуждению
ее подлежало также узаконение великое и благодетельное, за которое надлежало бы человечеству благословлять память государя, творца этого узаконения, если б оно
не смешивалось в одно время с своекорыстными видами.
Помня слова великого предка своего «А Лифляндския земли
не перестать нам доступать, докудова нам
ее бог даст» [Грамота царя Иоанна Васильевича к Ягану, королю Свейскому.
Он первый утвердил русского монарха в мысли завоевать для себя Лифляндию: он видел, что исполнение мысли этой было
не по силам колебавшегося духом Августа и что одному Петру можно было сдержать и понесть
ее на исполинских раменах своих.
На пути от Мариенбурга к Менцену (иначе названному Черною мызою) останавливаешься
не раз любоваться живописными видами, обстающими вас с седьмой версты и преследующими за Ней-Розенгоф.
В начале XVIII столетия, по дороге от Мариенбурга к Менцену,
не было еще ни одной из мыз, нами упоминаемых. Ныне
она довольно пуста; а в тогдашнее время, когда война с русскими наводила ужас на весь край и близкое соседство с ними от псковской границы заключало жителей в горах, в тогдашнее время, говорю я, едва встречалось здесь живое существо.
Если бы
не двигалось под
нею высокое животное,
она по важности своей походила бы на монумент.
— Воля ваша, господин цейгмейстер, мои лошади
не горшки, а я
не горшечник, чтобы их жарить в этом пекле. Госпожа баронесса настрого приказала поберечь их, во-первых, потому, что
она любит всех животных, от лошади до кошечки, от попугая до чижичка, как вы изволите знать; во-вторых… эка бестия овод сел на самый крестец Арлекина!.. эти зверьки привезены с острова Эзеля на большом судне, как бишь его звали?
Вот видите, они подарены баронессе нашей дядей жениха нашей молодой госпожи… смекаете, сударь… госпожи, которую, как вы знаете, господин цейгмейстер… (увидя, что овод кусает лошадь) собака! кровопийца! перелетел на Зефирку!.. которую, заметьте,
она любит, как самое себя, или себя в
ней любит (из кареты послышался хохот, да и на лице угрюмого офицера мелькнула усмешка; однако ж начавший речь,
не смешавшись, продолжал).
Офицер
не отвечал ничего, но кивнул дружески в знак согласия, остановил своего коня, неуклюжего и неповоротливого; потом, дав ему шпоры, повернул к левой стороне кареты, наклонился к
ней и осторожно постучался пальцами в раму. В ответ на этот стук выглянуло из окна маленькое сухощавое лицо старика со сверкающими из-под густых бровей серыми глазами, с ястребиным носом, в парике тремя уступами, рыже-каштанового цвета, который, в крепкой дремоте его обладателя, сдвинулся так, что открыл лысину вразрез головы.
Улыбка бежала уже на губы Фрица, но он
не дал
ей вылиться наружу.
— Лифляндский дворянин? — прервал с горькой усмешкой старик, сидевший в карете и терявший вовсе терпение. — Неправда! Лейонскрон из числа тех восьми графов, двадцати четырех баронов и четырехсот двадцати восьми дворян шведских, которых угодно было королеве Христине —
не тем бы
ее помянуть! — вытащить из грязи. Надо называть каждую вещь своим именем; всякому свое, Фриц!
Девушка, видя, что между спутниками
ее скоро загорится война
не на шутку, поспешила еще вовремя тушить
ее.
Она обратилась к Фрицу с убедительной просьбой начать обещанную повесть. Догадливый кучер, сообразив время и длину пути, который им оставался до таинственной долины, спешил исполнить эту просьбу.
Каждую ночь будем посещать тебя, сказали они мне, пока
не выдашь нам двенадцатой подруги; без
нее нельзя нам веселиться в прекрасной долине за Менценом на мягкой траве, при свете месяца.
«Отказываю половину своего сокровища бедным, а другую рингенской церкви, чтобы
она…» С этим словом сапожник испустил дух так скоро, что усердный пастор
не успел прочесть отходной.
— Что правда, то правда! — сказал пастор. — Подобное происшествие действительно записано в старинной метрической книге рингенского прихода. Мой собрат, — продолжал он усмехаясь, — управлявший тамошней паствой, лет близ ста тому назад, много чудесностей поместил в этой книге; между прочими и сказание Фрица в
ней отыскать можно. Но я
не знал, что долина, к которой подвигаемся, имеет с
ней такие близкие сношения.
— Была на меня эта напасть прошлого года, когда ехал я за фрейлейн, — только я об этом
ей не сказывал.
— До сих пор был неудачен лов последних:
не знаю, что будет вперед! Впрочем,
не в первый раз получать мне щелчки из рук моей любезной сестрицы в разговоре о войске русском, которое имеет честь быть под особенным
ее покровительством. Подвергая себя новым ударам, докончу то, что я хотел сказать о калмыках. Раз привели ко мне на батарею подобного урода на лошади.
— Школьное умствование, вылупившееся из засиженного яйца какой-нибудь ученой вороны! Налетит шведский лев [Шведский лев — имеется в виду шведский король Карл XII (на гербе Швеции — изображение льва).], и в могучей лапе замрет
ее вещательное карканье! От библиотекаря московского патриарха ступени ведут выше и выше; смею ли спросить:
не удостоится ли и царь получить от вас какую-нибудь цидулку?
— Я слышу, несет из долины запахом цветов, точно от букета, что у фрейлейн на шляпке. Авось либо духи
не едят травы, и моим рыжакам будет что покушать. Вот
она, Долина мер… (Фриц, озираясь кругом,
не договорил речи своей.)
По правую сторону возвышалась гора, которой
не тронутую временем отлогость покрывал с подошвы до гребня сосновый лес, немного протянувшийся по нем мрачною оградою и вдруг вразрез остановившийся; далее самая вершина горы была на довольно большое пространство обнажена, а желто-глинистый бок
ее, до самого низу, обселся в виде прямого, как стена, утеса.
Переехав мостик, карета повернула с дороги налево и стала там, где подножие холма и речка сходились углом. Сидевшая в карете выскочила из
нее на мураву,
не дожидаясь чужой помощи.
Она хотела что-то сказать,
не договорила и продолжала, смутившись...
Но мы видели, что эта самая страсть произвела множество полезных, истинно благодетельных дел и потому
не только была в нем извинительна —
она заслужила даже благодарность сограждан и память потомства.
Малютка осталась после
нее круглою сиротой,
не только без покровительства, но и без всякого призрения.
Ей не было десяти лет, когда у соседа случился пожар: все в доме бегали и суетились;
она взяла кувшинчик с водою и, когда спросили
ее, куда идешь, отвечала спокойно: заливать огонь.
Девица Рабе одна
не знала могущества своих прелестей: жива, простодушна, как дитя, ко всем одинаково приветлива,
она не понимала другой любви, кроме любви ко второму отцу своему, другой привязанности, кроме дружбы к Луизе Зегевольд (с которою мы впоследствии познакомим нашего читателя).
Только один избранник осмелился простирать на
нее свои виды: именно это был цейгмейстер Вульф, дальний
ей родственник, служивший некогда с отцом
ее в одном корпусе и деливший с ним последний сухарь солдатский, верный его товарищ, водивший его к брачному алтарю и опустивший его в могилу; любимый пастором Гликом за благородство и твердость его характера, хотя беспрестанно сталкивался с ним в рассуждениях о твердости характера лифляндцев, о намерении посвятить Петру I переводы Квинта Курция и Науки мореходства и о скором просвещении России; храбрый, отважный воин, всегда готовый умереть за короля своего и отечество; офицер, у которого честь была
не на конце языка, а в сердце и на конце шпаги.
Много прав имел он на уважение девицы Рабе:
она и уважала его, любила, как друга отца
ее, как брата,
не более.
Старее
ее двадцатью годами, с чертами лица, выражающими благородство, но грубыми, напитанный суровою жизнью лагерей и войны и потому в обращении даже с женщинами
не оставлявший солдатских привычек и выражений, властолюбивый, вспыльчивый даже до безрассудства — таков был искатель руки нашей героини, любивший
ее истинно, но сердцем
ее не избранный.
После смерти моей
она останется в пустыне, где ни один голос друга на голос
ее не отзовется, точно в таком состоянии, как была
она после смерти своей матери.
Луиза Зегевольд
не помнит лица жениха своего; однако ж благоразумная мать, с помощью же нашею, умела заставить
ее и заочно полюбить его и все так устроила, следуя нашим советам, что будущий союз их должен быть пресчастливейший.
Нет, нет, лучшего мужа
не иметь
ей; лучшего супружества, какое им готовлю, существовать
не может».
Между тем, на случай нечаянного отражения, он
не замедлил присовокупить, что, для ускорения
ее благополучия и его собственного спокойствия, согласие с его стороны дано и что
она омрачит последние дни его жизни, сведет его безвременно в гроб, если откажется от счастья, которое так решительно
ее преследовало.
Сказав решительное: иду! —
она не чувствовала в себе ни сильного трепета сердечного, ни страха будущего, ни сожаления о прошедшем и сама удивлялась своему спокойствию; только просила, внутренним советником побуждаемая, отложить союз этот на два месяца.
В продолжение этого времени Вульф, жених
ее, остался для
нее тем же цейгмейстером Вульфом,
ею уважаемым, как друг
ее отца и благодетеля, любимым, как брат,
не более.
— В Гельмет, к баронессе Зегевольд, ко дню рождения
ее дочери Луизы, с которою познакомил пастор свою Кете ради милостивого покровительства сироте на будущие времена и с которою, между тем, вопреки неравенства состояний их, соединили
ее узами дружбы нежные, благородные чувства и особенное друг к другу влечение, разумом
не определяемое и часто
не постигаемое.
Пять лет уже, как Рабе в одно и то же время посещала Гельмет или с пастором, или, в случае важных занятий,
не позволявших ему отлучиться, одна, сопровождаемая доверенным служителем баронессы, а иногда женою гельметского амтмана Шнурбауха, которую нарочно за
нею присылали.
Без милой Кете для Луизы день
ее рождения
не был праздником;
не видать Луизы в этот день было для верной подруги
ее то же, что потерять целый год, потому что надобно было провесть его в скуке до новой радостной эпохи.
Блументрост много путешествовал, знал хорошо свет и людей, дорожил ученою славой и старался
не только питать
ее искусством своим, но и сделать
ее известною в ученом мире разными важными по его части сочинениями и перепискою с университетами, считавшимися в тогдашнее время средоточиями наук.
Одежда на
ней была, какой
не носят лифляндские женщины.
Казалось, от
нее должен был он услышать роковое для него слово; однако ж наверно можно было догадаться, что это
не было слово любви.
А кажется, ты знаешь, швейцары [Швейцары — здесь: швейцарцы.]
не любят хвастаться; мать
ее считалась во всей округе Лозаннской первой молочницей; да и в девчонке виден был прок.
Ныне же говоришь
ей —
не слышит; толкуешь —
не понимает; сама говорит — путается.
—
Не больна ли
она чем? Чадолюбивая природа открыла мне некоторые таинства свои на пользу моих ближних, и я постарался бы исцелить
ее.
— О! кабы так,
не помешкав приступил бы я к тебе с просьбою помочь моему детищу, которое, после смерти матери своей и в разлуке с родиной, заменяло мне их. Я знаю, как ты доточен на эти дела. Давно ли ты избавил меня от смерти? Порезав себе косою ногу, я обливался кровью; сам господин Блументрост
не мог остановить
ее: тебя подвели ко мне; ты обмакнул безымянный палец правой руки в кровь мою, текущую ручьем, написал
ею на лбу моем какие-то слова…
— Я
не согласился тогда; но скоро, скоро придет время сдать
ее и многие другие нашему общему благодетелю.
Не хочу, чтобы они умерли со мною. Да, мы говорили о бедной Розе! Спрашивал ли ты
ее хорошенько, что у
нее болит?
не тоскует ли
она по родине?
Сладив строй бедного инструмента своего, он заиграл швейцарскую песню: Rance de vache. Первые звуки
ее заставили Баптиста затрепетать; он вскочил со скамейки, потом зарыдал и, наконец,
не в силах будучи выдержать тоски, стеснявшей его грудь, вырвал скрипку из рук слепого музыканта. Роза, казалось,
не слыхала песни родины.
— Роза? — вскричал, всхлипывая, швейцарец, смотря на
нее. —
Она…
не дочь моя!
В это время младший товарищ, прежде сидевший с ними на одной скамейке и теперь прохаживавшийся по цветнику, взглянул на балкон и, увидя, что Роза вместо того, чтобы исполнять должность караульщицы, сидела в горестной задумчивости, из которой
не могли, как он слышал, исторгнуть
ее родные звуки, подошел к балкону и произнес потихоньку одно слово: «Фишерлинг» — так, чтобы оно только до
нее дошло.