Неточные совпадения
То рыцари немецкие, искавшие иные опасностей, славы и награды небесной, другие добычи, земель и вассалов, наступили на нее, окрестили ее мечом и первые ознакомили бедных ее жителей с
именем и правами господина, с высокими замками, данью и насилиями;
то власти, ею управлявшие, духовные и светские, епископы и гермейстеры [Гермейстер — глава рыцарских орденов меченосцев и Тевтонского в Ливонии (нем.).], в споре за первенство свое, терзали ее на части.
Эррастфер, Гуммельсгоф, Мариенбург [Мариенбург — по-латышски Алуксне.], Канцы, Луст-Эланд — ныне
имена мест, едва известные русским, между
тем как в них происходили
те великие явления, о которых идет дело.
Везде родное
имя торжествует; нигде не унижено оно — без унижения, однако ж, неприятелей наших
того времени, которое описываю.
— Чтобы, любезный папахен, вы не сговорились с любезным братцем попугать меня, — возразила девушка, лукаво улыбаясь. — Это вам не удастся. Может быть, приличнее мне, женщине, бояться. Вульф это часто твердит и дает мне в насмешку
имена мужественной, бесстрашной; но он позволит мне в этом случае вести с ним войну, чтобы не быть в разладе с моею природой. Рабе останется
тем, чем была еще дитею.
— Лифляндский дворянин? — прервал с горькой усмешкой старик, сидевший в карете и терявший вовсе терпение. — Неправда! Лейонскрон из числа
тех восьми графов, двадцати четырех баронов и четырехсот двадцати восьми дворян шведских, которых угодно было королеве Христине — не
тем бы ее помянуть! — вытащить из грязи. Надо называть каждую вещь своим
именем; всякому свое, Фриц!
Тогда бы,
то есть если бы адрес написан был, как я полагал его написать, Паткуль не находился бы в русском войске, не служил бы Шереметгофу — выговариваю
имя этого полководца на немецкий лад.
Вольдемар и не ожидал его ответа: от
имени обоих благодарил он пастора, обещал воспользоваться великодушными его предложениями только для
того, чтобы посетить его и побывать в Мариенбурге на короткий срок; присовокупил, что странническая жизнь, может быть унизительная в глазах света, не менее
того сделалась их потребностью, что оседлость, вероятно, покажется им ограничением их свободы, всегда для человека тягостным, и что поэтический, причудливый характер друга его, которому было тесно и душно в доме родительском, не потерпит на себе и легких цепей единообразной жизни богадельни.
— Беда еще не велика! — сказал Вульф, подавая руку пастору в знак примирения. — Но ваш гнев почитаю истинным для себя несчастьем,
тем большим, что я его заслуживаю. Мне представилась только важность бумаги, положенной мною во вьюк, — примолвил он вполголоса, отведя Глика в сторону. — Если б вы знали, какие последствия может навлечь за собою открытие тайны, в ней похороненной! Честь моя, обеспечение Мариенбурга, слава шведского
имени заключаются в ней. После этого судите, мой добрый господин пастор…
Последняя дорога
тем приятнее, что на перепутье находится Пекгоф, где среди мрачного леса сооружен великолепный памятник фельдмаршалу Барклаю де Толли.] — одно из приятнейших в Лифляндии: им одушевлялись кисть, резец, перо и лира; сотни путешественников, оставив на песчаниковых (de gres) сводах его гротов
имена свои, хотели высказать, что и они были в Аркадии [Аркадия — область в Греции, изображавшаяся с древнейших времен в поэтических произведениях как идиллическая страна патриархальной простоты и мирного процветания счастливых пастухов и пастушек.].
В
то время, когда происходило действие нашего романа, замок Гельмет (так будем называть вообще мызу и поместье под этим
именем) принадлежал баронессе Амалии Зегевольд по правам аллодиальным [Родонаследственным.], утвержденным редукционной комиссией, с грехом пополам, в уважение к ее родственным связям с председателем комиссии, деспотическим графом Гастфером.
А
то немудрено, что сыщется другой избранник, который не шутя и не под
именем Адольфа понравится его невесте».
Роковое
имя, произнесенное при нем еще в первый раз с
того времени, как он начал посещать Гельмет, заставило его затрепетать. Он забыл все на свете, помнил только ужасное для него
имя и запутался еще более в темных извилинах пещеры.
— Скажу вам яснее: вы меня знавали; я держал вас маленьким на коленах; вы знавали его. Если вы разгадаете его
имя, не сказывайте мне: я об этом вас прошу вследствие нашего уговора. По
тому ж условию требую от вас, в случае, если б он, благодетель ваш, ваш стряпчий, попал в несчастье из беды и если б вы, узнав его, могли спасти…
Ты щепотник [Щепотник —
то есть молящийся щепотью (тремя сложенными вместе пальцами), а не двухперстно, как раскольники.], табачник, скобленое рыло, и с тобой седящие никонианцы [Никонианцы — так называли раскольники приверженцев господствующей православной церкви (по
имени патриарха Никона).] — слуги антихристовы.
— Пасквиль именно на меня! — сказал, усмехаясь, Паткуль. — А как мое доброе
имя не может пострадать от сумасбродных людей,
то я сочинителю письма и посланнику его охотно прощаю. С
тем, однако ж, — прибавил он, обратившись к раскольнику, — подобных бумаг в стан русских не пересылать. Смотри! перескажи это, закоснелый невежа, твоему учителю. В противном случае Мурзенко с своими татарами отыщет его в преисподней. Тогда не пеняйте на изменника Паткуля. Вот мой ответ: слышишь ли?
Такими качествами успел он приобрести отличное внимание начальства и государя до
того, что удостоился чина полковничьего, и умел сделать себе такое грозное
имя в Лифляндии, что дети переставали плакать, когда его поминали.
Когда новик поступал ко двору, должность его состояла в
том, чтобы прислуживать во внутренних палатах царских или присматриваться к служению высших придворных, стряпчих и стольников [Стряпчие так назывались потому, что они в церемониях носили за государем стряпню: под этим
именем разумели вообще государеву шапку, рукавицы, платок и посох; они же обували, одевали и чесали его.
— «…под
именем Дионисия Зибенбюргера, иностранного путешественника, механика, физика, оптика и астролога; приметы: необыкновенно красный нос… горб назади… известен по рекомендательным письмам из Германии… с условием хранить… тайну… до двух часов пополудни
того ж дня.
— Выдача клевретам Карла Двенадцатого личности врага есть, конечно, приобретение благодарности его величества и громкого
имени. Благодарность, громкое
имя… опять скажу, пустые
имена, кимвальный звон! Нам с тобою надобны деньги, деньги и деньги, мне чрез них наслаждения вещественные. Чем долее наслаждаться,
тем лучше; а там мир хоть травой зарасти. Что ж пасторы говорят о душе… ха-ха-ха! (В это время послышался крик совы в замке.) Что это захохотало в другой комнате?
В
то самое время, когда приготовления к этому тезоименитому [Тезоименитый — имеющий
то же
имя, тезка.] дню превратили Гельмет в настоящее вавилонское столпотворение, — вскоре после полудня, приближались к замку по гуммельсгофской дороге две латышские двухколесные тележки.
Искали по всему дому денег, бросались
то к амтману,
то к Биру, но везде была или мнимая, или настоящая денежная засуха; наконец Никласзон сжалился над баронессой и от
имени ее вручил потихоньку Аврааму талер, обрезанный его же соотечественниками.
Настоящего
имени моего все гнушаются; самые
те, которые думают иметь во мне нужду, смотрят на меня с презрением.
Правда, и ответы гуслиста не обещали уступчивой искренности: но, по крайней мере, дипломатка старалась голосом сирены привлечь в свою область этого нового Язона [Язон — греческий герой, возглавивший поход аргонавтов (по
имени корабля «Арго») за золотым руном (миф.).], хранящего золотое руно,
то есть тайну похищения Паткуля.
Когда он вошел в гостиную, насмешливый шепот пробежал по ней: красный нос так изумил всех, что должники Фюренгофа забыли изъяснить ему свое глубочайшее почтение и преданность и баронесса не могла выговорить полновесного приветствия
тому, от кого тяжеловесные дукаты должны были поступить в ее род. Рингенский помещик, немного запинаясь, представил своего спутника под
именем господина фон Зибенбюргера как ученого, путешествующего по разным странам света и теперь возвращающегося из России.
Желая скрыть свое настоящее
имя, он выдал себя за трабантского офицера Кикбуша, только что вчера прибывшего из армии королевской с известиями к генерал-вахтмейстеру о новых победах и теперь, по исполнении своего дела, возвращающегося в армию; присовокупил, что между
тем ему дано от генерала поручение заехать по дороге в Гельмет и доложить баронессе о немедленном приезде его превосходительства; что он остановлен у корчмы видом необыкновенной толпы, угадал тайну актеров и просит позволения участвовать в их шутке.
— Лифляндия должна гордиться таким патриотом, и кто думает противное, недостоин
имени благородного сына ее, — присовокупил граф Л-д [Граф Л-д — Густав Рейнгольд Иоганн Левенвольде, лифляндский дворянин, фаворит Екатерины I, получивший от нее титул графа, звание камергера.] (
тот самый, который в царствование Екатерины I был ее любимым камергером и впоследствии времени, играя важную политическую роль в России, исходатайствовал своим соотечественникам права, за которые пострадал Паткуль).
Шлиппенбах отдал приказания пуститься в погоню за Красным носом (настоящего
имени его он не открывал) и собрал около себя военный совет; между
тем Мартышка продолжал распевать...
Неточные совпадения
В свою деревню в
ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору // В соседстве повод подавал. // По
имени Владимир Ленской, // С душою прямо геттингенской, // Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Подробности дошли до
того, что уже начинал называть по
именам ямщиков.
Все было у них придумано и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до
тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под
именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под
именем «скромностей».
Есть род людей, известных под
именем: люди так себе, ни
то ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы.
Какое ни придумай
имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с
тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.