Неточные совпадения
Между тем, ободренный осторожностью русского полководца, которая начинала казаться ему робостью, решился он неожиданно
напасть на него
в нейгаузенской долине и тем загладить стыд Эррастферской битвы.
Гуммельсгофские крестьяне водили меня на место, где будто бы похоронен какой-то римский рыцарь.], который столько лет
спит на высотах гуммельсгофских под баюканье лесов; всего на все разрыл я собственными руками
в полночные часы одиннадцать могил; одиннадцать покойников воззвал я от сна вечного».
—
Попав на эту бедную землю, — продолжал слепец, — все мы живем для того, чтобы дожить; но выполнить этого не можем, не нося тяготы один другого. Он помогает слепцу ходить; мы друг друга утешаем беседою и дружбой; оба, по возможности нашей, доставляем другим удовольствие и за это награждены. Такова
в мире
в разных видах круговая порука!
В прогулках своих я не любил ходить по спокойным пробитым дорогам; нет, я старался быть там, где следа человеческого не видано, кроме моего, куда можно было пройти с опасением
упасть и погибнуть или с радостною надеждой быть там первым.
Когда другие
спали крепким сном,
в полуночные часы спешил я украдкой, с трепетом сердечным, как на условленное свидание любви, проводить утомленное солнце
в раковинный дворец его на дно моря и опять
в то же мгновение встретить его, освеженное волнами,
в новой красоте начинающее путь свой среди розовых облаков утра.
Ему вспало на ум, что небольшой отряд русских фуражиров перебрался
в Долину мертвецов и
напал на баронессиных лошадей.
Выстрелы не повторялись; все было тихо. Конечно, Марс не вынимал еще грозного меча из ножен? не скрылся ли он
в засаде, чтобы лучше
напасть на важную добычу свою? не хочет ли, вместо железа или огня, употребить силки татарские? Впрочем, пора бы уж чему-нибудь оказаться! — и оказалось. Послышались голоса, но это были голоса приятельские, именно цейгмейстеров и Фрицев. Первый сердился, кричал и даже грозился выколотить душу из тела бедного возничего; второй оправдывался, просил помилования и звал на помощь.
В одном месте лежит обломок, будто брошенный на бегу огромный щит;
в другом — возвышается неровною пирамидой; далее целая стена, понемногу клонясь, оперлась на другую, более твердую, как дряхлеющая старость облокачивается на родственного мужа; инде обломок,
упав с высоты, покатился по холму и вдруг, отряхнувшись, твердо выпрямился
в середине его и утвердился на ней.
Ближе речка эта разлилась озером, потом, сдержанная скатертью феллинской дороги и плотиною, суживается
в ручей, пробирается под мостиком; с беспрерывным ропотом на свою неволю
падает, будто из урны, серебряною струей, рассыпается о камни, наконец, заиграв на свободе,
в извилинах теряется между дикими кустарниками и спешит соединиться
в саду с ручьем Тарвастом.
Мы должны прибавить, что он был
в тесных связях с Фюренгофом и по его ходатайству
попал в дом баронессин.
Супруга его была столько же толста глупостью, как и корпусом, любила рассказывать о своих давно прошедших победах над военными не ниже оберст-вахтмейстера, почитала себя еще
в пышном цвете лет, хотя ей было гораздо за сорок, умела изготавливать годовые припасы, управлять мужем, управителем нескольких сот крестьян, и
падать в обморок, когда он не давался ей вцепиться хорошенько
в последние остатки его волос.
Как с неба
упал перед нею тот, кто с малолетства назначен ей
в супруги, от которого зависело счастье или несчастье ее будущности, и тогда явился он, когда полагали его за тысячу верст.
Все, что выходило из красноречивых уст его,
падало на сердце Луизы, оплодотворялось и разливалось
в нем.
Домоправительница особенно желала ему понравиться, чтобы заслужить богатый подарок
в день свадьбы, и потому, распушенная, как
пава,
в гродетуровый, радужного цвета, робронд [Робронд (роброн) — старинное дамское платье с кринолином.], стянутая, как шестнадцатилетняя девушка, едва двигаясь
в обручах своих фижм [Фижмы — старинная женская юбка на китовом усе.], она поспешила предстать
в этом наряде на террасу замка, откуда можно было скорее увидеть прибытие ожидаемого гостя.
— Густав! что вы со мною сделали?.. — могла она только произнесть, покачав головой, закрыла глаза руками и, не
в состоянии перенести удара, поразившего ее так неожиданно,
упала без чувств на дерновую скамейку.
В исступлении он схватил ее руку: рука была холодна как лед; на лице ее не видно было следа жизни.
Когда он выехал из Гельмета, совсем
в противную сторону, куда ему ехать надлежало, и когда опустился за ним подъемный мост, ему представилось, что с неба
упала между ним и Луизой вечная преграда.
— Скажу вам яснее: вы меня знавали; я держал вас маленьким на коленах; вы знавали его. Если вы разгадаете его имя, не сказывайте мне: я об этом вас прошу вследствие нашего уговора. По тому ж условию требую от вас,
в случае, если б он, благодетель ваш, ваш стряпчий,
попал в несчастье из беды и если б вы, узнав его, могли спасти…
Ни одного живого существа не было
в этой стороне, да и
в доме все было тихо, как бы все обитатели его
спали мертвым сном. Вскоре началось тихое движение. Служители шепотом передавали один другому весть, по-видимому приятную; улыбка показалась на всех лицах, доселе мрачных: иные плакали, но видно было, что слезы их лились от радости.
Старый солдат. Ничего, Самсоныч! мы ведаем, что ты пошучивал, а шутка ведь не убивает, хоть она у тебя
попадает иногда не
в бровь, а прямо
в глаз. Иной думает — ты спросту, ан у тебя штука — да загвоздка.
Зато пушок не смел
пасть на мундир его:
в такой он содержался чистоте!
Круглый большой обломок стены, упавший на другой большой отрывок, образовал площадку и лестницу о двух ступенях. Тут на разостланной медвежьей шкуре лежал, обхватив правою рукою барабан, Семен Иванович Кропотов. Голова его
упала почти на грудь, так что за шляпой с тремя острыми углами ее и густым, черным париком едва заметен был римский облик его. Можно было подумать, что он дремлет; но, когда приподнимал голову, заметна была
в глазах скорбь, его преодолевавшая.
Мурзенко славился
в войске Шереметева лихим наездничеством, личною храбростью, умением повелевать своими калмыцкими и башкирскими сотнями, которые на грозное гиканье его летели с быстротою стрелы, а нагайки его боялись пуще гнева пророка или самодельных божков; он славился искусством следить горячие ступни врагов, являться везде, где они его не ожидали, давать фельдмаршалу верные известия о положении и числе неприятеля,
палить деревни, мызы, замки, наводить ужас на целую страну.
Кропотов. Телом здоров, только духом
упал, как баба. Такая грусть, такая тоска на меня
напала ныне, хоть бы бежать
в воду.
Шведские дуры из-за него плюнули
в нас так, что мои воронок — славный конь был покойник, честно и
пал! — свернулся на бок и меня порядочно придавил.
В отчаянии он стал метаться
в разные стороны и наконец, измученный,
пал на снег.
Все жалели, что
попал в такие руки юноша, которого пылкую душу, быстрый разум и чувствительное сердце можно было еще направить к добру.
Неверный, едва мерцающий свет от лампады,
падая на темный лик святого, исполнял невольным благоговейным трепетом всякого, кто проникал взорами
в это упокойце.
Мариенбурга!
в какую
попал ты ловушку!
Обыкновенно при вести, что он идет, запирались лавки и народ, стараясь укрыться от встречи с ужасным оговорителем и крича: «Языка, Языка ведут!» — бежал опрометью, кто куда
попал.] и вместе нынешний проводник, швед, имеет нужду
в отдыхе: он свое дело сделал.
Со словами: «Отче наш» —
пал он на колена,
в трогательном благоговении повторял молитву за солдатом, читавшим ее
в ближайшем от него полку, и с словами: «Остави нам долги наша» — горько зарыдал.
— А-а! дружище! — сказал Фюренгоф и указал ей на девочку лет десяти, лежавшую, согнувшись
в клубок, у одной из дверей. Мегера немилосердо толкнула несчастную жертву
в спину и, не дав ей времени одуматься от страха, принялась хлестать ее лозою до того, что она
упала без чувств на пол. Здесь послышался на мосту нетерпеливый крик и стук.
— Видишь,
попавши в когти к дьяволу, нелегко из них выпутаться: надо иметь ум самого Вельзевула [Вельзевул — дьявол, сатана.], ум мой, чтобы высвободить тебя из этих тенет. Чу! слышны каблучки прелестной Гебы [Геба — богиня юности (греч. миф.).].
Старик, трясясь от жадности, предлагал ему несколько раз рюмку, которую Никласзон наконец
в досаде оттолкнул от себя так, что она,
упав на пол, расшиблась вдребезги.
— Тс! Сторговав эти пятьсот возов, отправь их к назначенному времени по дороге
в Гуммельсгоф. Поручи это сделать своей Марте. Русские придут,
нападут на провиант, скушают его, и тогда ты имеешь право не платить денег. Не так ли? Скорей: да иль нет?
Живые лошадиные остовы,
в нее запряженные, были до того утомлены, что бока вздувались, как меха, и пот
падал с них крупными каплями.
— Господин Аполлон! похитив у царя Адмета [Адмет — царь
в Древней Греции, у которого Аполлон за совершенное им преступление был присужден богами
пасти стада (греч. миф.).] его овец, не вздумали ли вы прибрать к своим рукам и мое достояние?
Многие женщины от страха разбежались по комнатам; другие, боясь
попасть навстречу баронессе, следственно, из огня
в полымя, остались на своих местах.
В то самое время, как меч и огонь неприятелей поедали собственные владения Карла XII, чужие царства
падали к его стопам и подносили ему богатые контрибуции.
— Вот я это люблю, meine Kindchen! Спорьте всегда
в любви и преданности к королю своему. Продолжайте, господа, анатомировать Паткуля, который нам многим сделал глубокие операции; но между тем не забудьте, маменька, что для нас, солдат, есть лагерные часы обедать, выпить рюмку и
спать. За кем далее черед? Да, что скажет нам почтеннейший мариенбургский патриарх?
Но, — прибавил Траутфеттер с особенным чувством, — если б я нашел его беззащитным, укрывающимся
в отечестве, где бы ни было, то я
пал бы на грудь моего благодетеля и второго отца, оросил бы ее слезами благодарности, и горе тому, кто осмелился бы наложить на него руку свою!
В военном совете, после многих разногласий, едва было решено собрать шведские войска при Гуммельсгофе и дать там отпор набегу русских, когда к гельметскому двору прискакал шведский офицер, так сказать, на шпорах и шпаге, ибо измученное животное,
в котором он еще возбуждал ими жизнь,
пало, лишь только он успел слезть с него. Случай этот принят был за худое предвестие для шведов. Гонец подтвердил слова Вольдемара.
Кучера толкали друг друга, второпях брались за чужих лошадей; лошади были расседланы, подпруги и уздечки порваны у иных, у других постромки экипажей подрезаны, сбруя разбросана и перемешана. Госпожи ахали, метались
в разные стороны, плакали, ломали себе руки (
падать в обморок было некогда); господа сами бегали
в конюшни и по задним дворам, чтобы помочь служителям оседлать лошадей, выгородить экипажи и сделать разные низкие работы, за которые,
в другое время, не взяли бы тысячей.