Неточные совпадения
Лиза принесла
письмо, оно действительно
было от Володи. От радости Ранеев приказал дать почтальону гривенник.
Он опять сел, закрыл рукою глаза, наполненные слезами; после того, тряхнув головой, словно стряхал из нее мрачные мысли, стал перечитывать
письмо, Лежавшее на столе. Вот что писала мать. Чтобы избавить читателя от затруднения разбирать
письма и разговоры на польском языке,
буду передавать их в русском переводе.
P. S. Сожги это
письмо; не кротость агнца нужна нам теперь, а мудрость змеи. Пан ксендз Антоний прочитал его и одобрил. Он посылает тебе свое пастырсское благословение. В этом
письме найдешь другое на твое имя. Пишу в нем, что отчаянно больна. Ты предъявишь его своему начальству, чтобы дали тебе скорее законный отпуск. Из деревни, осмотревшись и приготовив все, ты можешь для формы подать в отставку или поступить, как брат, то
есть разом разрубить все связи свои с московской Татарией».
В ожидании его Владислав стал опять неистово ходить по комнате, думая усиленными движениями угомонить сердечную тревогу. Ожидания вестника
были мучительны, минуты казались ему часами. Наконец послышался звонок; он отпер дверь; Кирилл подал ему
письмо от паненьки Елизбеты.
Чтение твоего
письма, особенно после твоих безрассудных выходок о польской национальности,
письма наполненного страстными выражениями, которых ты мне никогда не говорил, раздражило бы его и, может
быть, сократило бы его жизнь, — а ты знаешь, что он мне дороже всего на свете.
— Нет, — отвечал тот, — мамка вынесла, да мувила: «Понапрасну барин твой только беспокоит себя и нашу барышню своими
письмами. Он знает, что ей не бывать за поляком, вражьим сыном. Да у нее
есть уж женишок, словно писаный, такой бравый, кровный русский дворянин, побогаче да почище твоего шляхтича. Не велика птица! У нас в Витебске кухарка и кучер
были из шляхты».
В комнате
был камин. Владислав шелковиной связал вместе
письмо матери и
письмо Лизы, зажег их и бросил в камин, да, пока они горели, с каким-то злорадством терзал коробившиеся от огня листочки каминными щипцами.
— Как будто нельзя найти серых перчаток в Петербурге! Могли бы распечатать
письмо; ловкий комментатор смекнет, что не перчатки требуются, а 25 пар пятидесятирублевых серых кредиток. Слава Богу,
письмо осталось в девственной оболочке, потому что
было адресовано на имя одной русской паненки.
Не надо забывать, что разговор о фатализме происходил до получения Лизой рокового
письма от Владислава Стабровского и до встречи ее с разными тяжкими обстоятельствами, с которыми должна
была бороться.
Ее взяли горе и досада, и она принялась
было писать к нему нежное
письмо с упреками, что ее, больную, забыл, что ей стало хуже, что ей непременно нужно видеть его для дела, которое его самого сильно интересует.
За несколько дней до этой перемолвки один добрый приятель мой, узнав, что я покупаю имение, предлагал мне ровно ту сумму, какая
была дана мной Анониму, и потому я обещал должнику моему выхлопотать ее для него под заемное
письмо за те же узаконенные проценты, которые я брал с него.
Нам с Агнесой не в чем
было упрекать себя по этому делу. Мы писали несколько
писем к Яскулке и ни на одно не получили ответа.
— Вот и в семействе, где даю уроки,
есть сыновья, служащие в действующих войсках, и те не получают
писем, — говорила Лиза.
Лиза ждала, не
будет ли
письма от Володи —
письма не
было. Раздирающее душу предчувствие не дало ей сомкнуть глаз; всю ночь провела она в молитвах.
— Не зная их лично, могу только судить о них по твоим
письмам. Признаюсь тебе, мое сердце лежит более к Лориной. Та с горячею, эксцентрической головкой, энтузиастка, с жаждой каких-то подвигов, не совсем по мне. И сестры твои, по твоим портретам, склоняются более на сторону Тони. Может
быть, мы и ошибаемся.
Напротив того, строгие черты лица, оттененного грустью, сдержанный тон разговора и манер
были скорее отражением твердого, более холодного характера, чем тот, который придавали ей
письма сына и потом воображение матери.
— Так он играл в них, вероятно, пассивную роль. Вызвана же она
была твоим холодным
письмом. Ты отвергла его любовь, и он от отчаяния повиновался воле матери. Слышно, что он часто ссорился с нею из политических видов, отказался от богатой невесты-красавицы, которую она ему предлагала. Думаю, он еще ни к чему решительному не приступил.
— Из слов Владислава, хотя осторожных, узнала я, что он тебя любит по-прежнему, с силою страсти, к которой только способен энергический, пылкий его характер, что одного слова надежды в ответ на его
письмо было бы достаточно, чтобы он остался в Москве. Я уверена, что он и теперь готов на жертвы, если только ты…
— Как
будет довольна, счастлива моя добрая, бесценная старушка мать и сестренки, когда узнают, что ты моя невеста! Как они тебя любят! В каждом
письме ко мне спрашивают о тебе с живым участием. Я уверен, что лучшее их желание видеть тебя подругою моей жизни.
Тони прочла
письмо; оно
было от Евгении Сергеевны. Вот что она писала...
Тони передала
письмо Сурмину; тот, читая его, также призадумался над подчеркнутом словом: «счастливы». Он прочел доктору строки, касающиеся его. Левенмауль
был, видимо, доволен, только заметил, что Евгения Сергеевна прекрасная, добрая, умная дама, одним словом —
была бы совершенство, если бы только…
Положено
было тревожить заговорщиков, особенно наиболее колеблющихся и робких анонимными
письмами от лица, преданного им, что имена их отмечены в списке лиц, заподозренных русским правительством.
В этих
письмах не должно
было щадить имя Владислава Стабровского и спуститься на советы не вдаваться до времени в отчаянные предприятия.
Письмо начиналось уверениями в горячей преданности польской справе и в дружбе к лицу, к которому
было адресовано. Вслед затем аноним предупреждал, что русскому правительству известны имена многих членов витебского жонда, и оно собирается потребовать их к допросу. Прилагался список заговорщиков, в том числе большей части собравшихся теперь у Владислава. Во главе стоял пулковник их. Неизвестно, почему в списке не фигурировал Волк.
Приехав в одно из местечек Виленской губернии, где
был расположен штаб его полка, он явился к генералу Зарницыну, донес его превосходительству о благополучном прибытии своем с десятью выписанными из лазарета рядовыми, вручил ему свои бумаги и потом
письмо от Евгении Сергеевны.
За доставление
письма была выслана из панского дома щедрая награда.
Письмо было от могилевского воеводы Жвирждовского, Топора.
С новым
письмом был послан Кирилл.
«Наконец, только теперь могу сказать тебе, мой друг, — писал он, — что все в крае спокойно. Воля твоя исполнена. Обезоруженный нами жонд не
был в состоянии ничего предпринять. Кровь братьев не
будет больше литься. Счастье наше обеспечено. Я остался здесь только на два дня по экстренным хозяйственным делам. Через 48 мучительных часов разлуки я, счастливейший из смертных, обнимаю тебя. Но, желая тебя успокоить на свой счет, посылаю с этим
письмом нарочного. Да
будет над тобою благословение Божье.
Письмо было написано в неосторожных выражениях в минуты безмятежного спокойствия, в чаду от блаженства, его ожидавшего. О Волке, которого он почитал своим врагом, ходили слухи, что он убежал в Царство Польское, знали, что окна в доме его заколочены наглухо, на дворе ни живой души; с других сторон не ожидалось опасности.
Письмо, сложенное вчетверо,
было у него в маленьком кошельке за голенищем сапога.
Смысл
письма с некоторыми толкованиями
был ясен, особенно выражения: «воля твоя исполнена, обезоруженный нами жонд», не требовали перевода.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим
письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных
письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят //
Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит //
Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, // В забвенье шепчет наизусть //
Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.