Неточные совпадения
Эренштейн просил, сверх
того, чтобы позволено было сдать ребенка в каком-нибудь итальянском местечке или селе,
где не знали бы ни барона, ни врача.
Смотри, пятенщик мой, [Пятенщик, ставивший клеймо на лошадях и сбиравший за
то пошлину в казну или на монастыри, которым эта пошлина предоставлялась грамотою.] — прибавил Мамон, грозя кулаком в
ту сторону,
где стоял дом воеводы Образца, — глубоко выжег ты пятно на груди моей!
Внутри города, именно на
том самом месте,
где еще в наше время стоял каменный шатер для хранения пушек, в свою очередь сломанный, красовался дом московского воеводы и боярина Василия Федоровича Симского, по прозванию Образца.
Скоро выбор сделан, потому что он заранее был назначен Русалкою. Половина к стороне кремлевской стены,
где помещались сенцы, оружейная и подле нее угловая горница были назначены под постой лекаря. Сверх
того, обычай требовал угостить государева посланного. Пошли нехотя ходить стопы. На этот раз сладкие меды казались боярину зелием; ничем не мог он запить тоски своей. Крохотный дьяк, которому надо было бы тянуть наперстками, окунулся, как муха, на дно десятой стопы.
— Москва?.. — спросил кто-то из повозки таким же радостным, но дрожащим голосом, и вслед за
тем вынырнула из беседки голова, покрытая меховым беретом, и выглянуло приятное, разрумяненное морозом лицо молодого человека. — Москва? — повторил он, спустя несколькими тонами ниже: — Да
где же она?..
Правда, Москву обсели кругом многочисленные села, слободы и пригородки, отделенные от нее
то полями,
то лесом и кое-где державшиеся за нее нитями длинных концов; правда, что мысль о соединении всех этих слобод, пригородков и сел должна была изумить огромностью будущей русской столицы; но первое впечатление, полученное через глаза, было сделано, и Москва заключалась для наших путников в
том тесном объеме, который и доныне посреди города сохранил имя города.
Так говорил в
то время народ русский, недовольный нововведениями и сближением с иностранцами, но говорил там,
где знал, что речи его не дойдут до великого князя, который не любил, чтобы ему поперечили или осуждали его дела.
Смиренные домики, избушки на курьих ножках, кое-где лачуги, наскоро складенные на пепелищах после недавнего пожара, церкви и часовни во многожестве, но все деревянные и бедные, с огромными навесами кругом, какие и ныне видим еще кое-где в степных деревнях;
тот же народ в овчинных шубах без покрыши, множество нищих, калек, юродивых у часовен, на перекрестках, все это не было утешительным предметом для наших путешественников.
— Ты видишь до сих пор домишки и часовни, — сказал Аристотель, стыдясь за смиренную наружность русской столицы, как бы за свой родной город, — ты увидишь и скромный дворец великого князя и спросишь меня: «
Где ж, наконец, Москва?» На это отвечу тебе: «Москва, блестящая столица Иоанна, вся в сердце, в думе его; а что он только задумает,
то должно исполниться, как мысль судьбы».
Где я ни был, везде говорили
то же; сколько денег ни потратил на снадобья, сколько овса ни прокормил чужим лошадям, какой службы ни служил я в монастырях, все не в помощь мне.
К пульсу… Милость божия, пульс едва-едва бьется, как слабый отзыв жизни из далекого мира. Этот признак возвращает лекарю разум, искусство, силы, все, что было оставило его. Сделаны тотчас врачебные пособия, и Холмский открывает глаза. Долго не в состоянии он образумиться,
где он, что с ним; наконец, с помощью возрастающих сил своих и объяснений лекаря, может дать отчет в своем положении. Тронутый великодушною помощию Антона до
того, что забывает его басурманство, он благодарит его со слезами на глазах.
Во всякое время молодой лекарь поспешил бы на зов страждущего,
тем охотней в Москве,
где он еще, кроме попугая и Ненасытя, не имел на руках ни одного больного и
где хотел бы искусством своим приобресть доверие и любовь русских.
В
тот день, в который хотим посетить Кучково поле — день весенний, озаряемый играющим солнышком, — на лугу, раскинувшемся от Сретенской церкви до болота (
где ныне Чистые пруды), народ пестрел многочисленными толпами и ожидал чего-то с радостным нетерпением.
На другой день должен он был отправиться в поход вместе с великокняжеским поездом: он теперь же потребовал своего коня и ускакал со двора боярского с
тем, чтобы переночевать у Аристотеля и уж оттуда в путь, обещаясь не вступать ногою в
тот дом,
где жила Анастасия.
Вот здесь-то, у самой дороги, провожающей речку Тьмаку, стояла во время, которое описываем, небольшая мельница (на
том самом месте,
где и ныне стоит она).
—
То, что я говорил тебе, до сих пор говорил твоему рассудку. Теперь обращаюсь к твоему сердцу. Отказываясь строить храм Пречистой, не отнимаешь ли у ней один из алтарей ее? Там,
где бы ей поклонялись тысячи,
где приносили бы ей достойную жертву, ты оставляешь место запустения, беспорядка, нечистоты? Куда девалось чувство христианского смирения?.. О, друг мой, что сделал ты с чувством благочестия, которое тебя всегда отличало?
Рыцарю Поппелю хотелось проехать к самому крыльцу; но как у красного крыльца имел право сходить только великий князь,
то распорядители поезда так искусно прибили к этому месту волны народа, что гордый рыцарь вынужден был сойти с коня там,
где ему указано.
— Один. Чего бояться! Лошади не взял, чтоб не возбудить любопытства в
тех местах,
где буду.
— Здесь где-нибудь близко гать, — сказал Захарий вне себя. — Разойдемся, ты влево, я вправо… поищем ее… найдешь — кашляни; я сделаю
то же… Гать, или мы пропали!
Разошлись для поисков. Через несколько мгновений Антон подал условленный знак. Жид к нему.
То место,
где под темной полосой туман образовал сизый свод, указало гать. Вот уж беглецы на ней. К этой же стороне, по опушке перелеска, неслись всадники… жарче и жарче топот коней их… Слышен пар утомленных животных…
Захарий не договорил — что-то просвистало мимо ушей его. Это была стрела, пущенная одним из погони в
то место,
где находился говоривший. Испуганный, он наклонился до земли, дернул своего спутника за кафтан и начал нырять в тумане, почти на четвереньках, к стороне посада. Ничего лучше не мог сделать Антон, как последовать за ним, не отставая.
Клячи в первых рядах, на подбор взятые с
той конной,
где ценят их только по коже, очень годные для анатомического театра, едва передвигают ноги.
Чист от всякого упрека в разгуле и буйстве, единственных пороках его, вступил он в
ту божницу,
где сердцу его так убедительно сказал голос природы и религии,
где совершилось его обращение.
На
том месте,
где ныне церковь Троицы в полях, на Никольской, низенькая, в полчеловека, каменная ограда, пустившая из себя новую, живую ограду из дерев, захватывала тогда между своими стенами четвероугольный лоскут земли.
Иногда зелень, окропленная следами крови, в полночь вздохи и стенания, прогулка мертвецов, свечи, горящие в церкви кровавым светом, — все эти явления не могли бы дать повода к удивлению, когда бы прибавить, что место,
где они происходили, называлось полем,
то есть местом судебных поединков.
— Ты вовсе забыл меня, — говорил он своему другу, дворецкому, —
где ж твое слово?
где твой крест? Так-то платишь мне за услуги мои! Не я ли выручил твою голову в деле князя Лукомского?.. Сокруши мне лекаря, как хочешь… Я обещал цесарскому послу… Я поклялся, что Обращихе не бывать замужем… Уж коли этого не сделаешь для меня, так я и на
том свете не дам тебе отдыха.
Казенный двор нам уж знаком. В
том самом отделении черной избы,
где содержались сначала Матифас, переводчик князя Лукомского, и потом Марфа-посадница, заключили Антона. Вчера свободен, с новыми залогами любви и дружбы, почти на вершине счастия, а нынче в цепях, лишен всякой надежды, ждал одной смерти, как отрады. Он просил исследовать дело о болезни царевича — ему отказано; злодеяние его, кричали, ясно как день.
Мог ли он воображать, посещая черную избу в числе придворных Иоанна, удостоенный его почетного внимания и отличных милостей, так сказать, рука об руку с ним, что он будет заключен в
той самой клети,
где так ужасно поразила его участь новгородской посадницы?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Он в
том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, //
Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).