Неточные совпадения
— Такой добрый молодой господин, — сказал он, отдавая это бремя, — по всему видно было, боялся не столько за деньги, сколько за меня. Такой добрый! А не даст себе
на ногу наступить. Видно, рыцарская
кровь поговаривает в нем, даром лек…
Власти преследовали жидов огнем, мечом и проклятиями: народ, остервененный против них слухами, что они похищают детей и в день пасхи пьют их
кровь, вымещал
на них за одно вымышленное злодеяние сторицею настоящих.
— Где нам между шелонских богатырей! Мы не драли кожи с пленных новгородцев (он намекал
на князя Даниила Дмитриевича Холмского); мы не водили сына-птенца, бессильного, неразумного, под мечи крыжаков —
на нас не будет плакаться ангельская душка, мы не убивали матери своего детища (здесь он указывал
на самого Образца). Где нам! Мы и цыпленка боимся зарезать. Так куда же соваться нам в ватагу этих знатных удальцов, у которых, прости господи, руки по локоть в
крови!
Еще раз взглянула… смущение, какое-то удовольствие обманутого опасения, какое-то сладостное волнение в
крови, никогда еще не испытанное, приковали ее
на несколько мгновений к одному месту.
Между ними родное молодечество,
кровь с молоком, шапка набекрень, кушаком туго подпоясанное, готово поднять вас
на зубок или
на кулак.
— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два дня здесь, еще не у дела, а уж молодая
кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши
на моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
Но минувший человек забыл это и пришел просить у Антона, лекаря, немецкого чародея, который дает юность и силу старикам, переводя в них
кровь детей, — пришел просить у него жизни, еще хоть десятка
на два лет.
Седые густые брови воеводы нахмурились; лучи раскаленных глаз его устремились
на врага и, казалось, проницали его насквозь; исполинскою, жилистою рукой сжал он судорожно меч, грудь его поднялась, как разъяренный вал, и, издав какой-то глухой звук, опустилась. Боярина смирила мысль, что будет пролита
кровь при дверях дочерниной комнаты. Он видел движение руки своего сына и, стиснув ее, предупредил роковой удар.
И ватага стремглав высыпала из комнаты лекаря с запасом разных страшных замечаний. Иной видел кости человеческие, измолотые в иготи, другой
кровь в скляницах, третий голову младенца (бог ведает, что в этом виде представил ему страх), четвертый слышал, как
на голоса их отвечал нечистый из какого-то ящичка, висевшего
на стене (вероятно, из лютни). Бедные, как еще остались живы и целы!
Боярин, крестясь, вглядывается в жуковину и признает ее; но, увидав
кровь на руке немца, вскрикивает в ужасе...
— Великий грех пал бы
на твою голову, господине и сыну наш, — говорило одно духовное лицо, — коли б воевода пролил
кровь своих родичей.
К счастию ее, отрава не сильна, время не упущено. Сила врачебных пособий, сделанных ей Антоном, уничтожает силу яда. Гаида спасена. Это прекрасное создание, близкое к уничтожению, расцветает снова жизнью пышной розы;
на губы,
на щеки спешит свежая
кровь из тайников своих. Обеими руками своими, отлитыми
на дивование, берет она руку молодого врача, прижимает ее к груди и, обращая к небу черноогненные глаза, из которых выступили слезы, благодарит ими сильнее слов.
Страшны были его шафранное лицо, исковерканное душевною бурей, его глаза, налитые
кровью, лес черных волос, вставших
на дыбы.
— Скажи вернее — врач при дворе московского государя! Знай, воспитанник брата моего такой же благородной
крови, как и ты, и имеет равные с тобою права
на уважение.
Щеки — что твоя малина, в глазах огонь соколиный: взглянут
на друга — рублем дарят, взглянут
на недруга —
крови хотят.
Они
на прощание молят тебя о милости: спаси жилища их, детей, жен, спаси их от неповинной
крови и огня.
Орлы обвертывают Мамона своими крыльями, спутываются с ним, и все трое, истощенные, истекая
кровью, валятся с дерева безобразным клубом; остановленные ветвями, качаются
на них, будто в воздушной колыбели, и наконец с грохотом падают
на землю.
Она забыла прошедшее, она не понимает настоящего, но это настоящее так сладко, так приятно струится в ее
крови, что она не променяет его
на все протекшие годы жизни своей.
— Вестимо, и то все господу в угоду. Да ты давал свой излишек, чего у тебя вдоволь было. Не последний ломоть делил ты, не последнюю пулу отдавал. Вот дело иное, кабы ты для спасения души твоего недруга отдал бы, чего у тебя дороже, милее нет
на белом свете, кусок своего тела,
кровь свою!
Царевич лежит без движения
на площади — настоящее бронзовое изваяние, сброшенное с своего подножья! Бледность мертвизны выступает даже из смуглого лица его, губы побелели, голова разбита; что он жив, видно только по струям
крови, которая окрашивает пурпуром своим его земляное изголовье.
Но Каракача не слушал, бесился, топал ногами, хватал себя за голову, отчего перевязки
на ней сползли и показалась
кровь; судороги начали его корчить. Отец испугался. «Лекарь колдун, вогнал опять хворость в сына, чтобы отмстить за невесту», — подумал Даньяр и пал в ноги Антону, умоляя его спасти Каракаченьку и клянясь, что они за невестой не погонятся.
Не кипела от них
кровь ваша, не терзалось ваше сердце
на части, адские муки не отбивали вас от пищи, от сна и не смущали воображения грозными привидениями.
Неточные совпадения
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей
крови! // С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны //
На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье //
На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Бывало, писывала
кровью // Она в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла; стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец //
На вате шлафор и чепец.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали
кровь. // Он с лирой странствовал
на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем // Душа воспламенилась в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он не постыдил: // Он в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
И между тем душа в ней ныла, // И слез был полон томный взор. // Вдруг топот!..
кровь ее застыла. // Вот ближе! скачут… и
на двор // Евгений! «Ах!» — и легче тени // Татьяна прыг в другие сени, // С крыльца
на двор, и прямо в сад, // Летит, летит; взглянуть назад // Не смеет; мигом обежала // Куртины, мостики, лужок, // Аллею к озеру, лесок, // Кусты сирен переломала, // По цветникам летя к ручью, // И, задыхаясь,
на скамью
Кровь Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить узду
на все то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять
на свободе.